Эпохи холст – багряной кистью - Александр Плетнёв

– Одни демоны перестали копошиться в мозгу – ушли, на их место пришли новые!

Из уст командующего это прозвучало как брань!

Хэйхатиро Того, сопровождаемый офицерами штаба, поднялся на мостик, откуда взирал на корабли своей эскадры, стягивающиеся в единое целое, на оставшиеся позади, сменившие галс силуэты броненосцев Рожественского.

«Но что бы там ни было, я не буду больше колебаться и менять решение! Эскадра уходит в метрополию!»

Вслух же повторил: «Эту разбитую чашу сегодня нам не склеить!», ощущая за спиной сверлящее недоумение подчинённых – «почему?», не смевших ни словом, ни жестом показать свою непочтительность.

Даже Симамура, постоянно ворчащий начальник штаба капитан 1-го ранга Симамура, был будто парализован этой жертвенностью командующего, принявшего на себя пусть тактическое, но всё же поражение.

Семь японских кораблей линии так ничего и не смогли сделать с вражескими тремя!

«Этот день – день позора для флота империи!» – Вслух этого говорить Симамура не стал.

Двумя кильватерными колоннами, выдерживая, несмотря на покалеченные и охромевшие корабли, чёткие интервалы, эскадра уходила в дождь на ост. Гордо, будто в свойственной японцам манере, сохраняя лицо. Но на этом испытание позором не закончилось!

Не веря своим глазам, с мостика «Микасы» смотрели, как три русских броненосца, довершив разворот, легли на курс перехвата!

Боевую тревогу на японских кораблях не отменяли, но с разрывом дистанции с противником и прекращением огня, офицеры частично вывели личный состав на осмотр повреждений и наведение порядка на палубах.

Визгливые свистки боцманов и тревожные паровые гудки разогнали матросов по своим боевым постам, незаряженные орудия снова приводили в боевую готовность, элеваторы подавали в башни запас зарядов.

А Того ждал ещё больший моральный удар – один из броненосцев отряда Рожественского вышел из строя и, развернувшись, стал удаляться в южном направлении. Против всей японской эскадры выступили всего два боевых корабля!

В этот раз офицеры не смогли сдержать свой возмущённый и воинственный ропот, однако тут же заткнулись – мертвенное молчание командующего быстро навело дисциплину.

– Прошу прощения, джентльмены, – Пэкинхем не был связан подобными учтивыми условностями, – я всегда считал, что лучший способ понять характер нации – встретиться с её представителями в бою. Британские моряки смелые люди. Японские в том числе доказали, что могут достойно сражаться. Но этот… адмирал Арктики, по-моему, он просто безумец!

– Отворачивает…

– Что, простите?

– Они отворачивают, – зло повторил Симамура.

* * *

Рожественский и сам бы не смог объяснить свой… наверное, это был порыв!

Враг бежит и всё такое!.. Впрочем, порыв быстро угасший, ввиду того, что враг весьма быстро организовался, все его корабли снова оказались в строю.

Ко всему ещё и погода, которая бесповоротно портилась.

Да и ввязываться в новый бой при потере скорости и гибкости манёвра из-за тринадцатиузлового «Осляби» вусмерть умотавшийся Зиновий Петрович счёл неразумным.

Однако просто представив, каково сейчас Того, как сейчас наверняка бесится его японский оппонент, не мог отказать себе в этом мстительном порыве: «Поле боя осталось за мной!»

Поэтому, предварительно отослав Бэра на добитие потерявшегося на южных румбах бронепалубного крейсера (подключив к задаче поиска и «Рион»), некоторое время продолжал вести два броненосца прежним курсом.

– Извините, Пётр Владимирович, – устало улыбнулся адмирал старшему артиллеристу, – фактически это был ваш законный трофей, но пусть уж Бэр и Троян! У них, как говорится, рука набита и взаимодействие в дозорах налажено.

– Да будет уж, – махнул рукой не менее умаявшийся Владимирский.

– Ваше высокопревосходительство, – в рубку явился старшина сигнальной вахты, – ваше распоряжение на миноноски передали!

По правому борту было видно, как подходивший поближе для приёма указаний флагманский «Выносливый» под брейд-вымпелом кавторанга Елисеева уж нагнал миноносный отряд, став во главе, украсившись распорядительным флажным набором.

Малые судёнышки, прибитые низкими силуэтами к волнам, сиротливым кильватером уходили в свой поиск.

– Ну, что, господа, – сухо объявил адмирал, – на сегодня, думаю, всё. Командуйте поворот. Будет нам дёргать Того за бородку, нервировать.

Это будто послужило сигналом, снимая напряжение, мол – всё закончилось… во всяком случае, на этот раз!

Все задвигались – рубка вдруг сразу стала тесной. Слышались реплики и разговорчики. Снимали потяжелевшие каски, улыбались, устало и удовлетворённо.

Пожалуй, только Рожественский морщился, недовольный исходом боя. Но молчал.

Не унывающий Игнациус, раздав необходимые распоряжения, отправил вестового за горячим кофе и как бы ещё не за чем-то…

Корабли рисовали циркуляцию, выравнивая по компасу курс на Квельпарт.

Палубы наполнялись матросами. Башни становились по-походному, и обслуга уже деловито начинала банить стволы. Снизу, сверху слышались голоса, хлопали двери.

В рубке стало ещё теснее – заявилась команда гальванёров, наводить коммутацию – тянуть новые провода в разбитую «ходовую».

Командующий со своим штабом поднялся на мостик.

Японцы уходили. Их корабли ещё угадывались дымным хвостом.

– А ведь со стороны наш демарш – двинуть двумя кораблями против целой эскадры, наверное, выглядел, как последний «гав» Моськи на Слона, – легковесно заметил Коломейцев.

Рожественский, так и не дождавшись по результатам боя украшения дня – поверженного тонущего вражеского броненосца, уже немного остыл. Фыркнул дымом папиросы более или менее благосклонно:

– Скорей уж хулигански… Фантазёр вы, Николай Николаевич. Однако замечу, что и «слон» не тот что бы, и «моська» кусуча зело была, да и «гав», надеюсь, равновероятно не последний. Если бы ещё миноносникам выгорело дело…