Дети Бога - Мэри Д. Расселл

— Вам никогда не приходило в голову, — спросил он, прежде чем направиться в туалет, — что заутреню придумали старые монахи, старадающие простатитом? Все равно нужно вставать, а заодно можно помолиться, верно?

С этим Джозеба и потопал прочь, точно медведь. Но когда он возвращался через общий зал, чувствуя немалое облегчение, Сандос все еще сидел в здешней темноте. «Если б он не нуждался в компании, то вернулся бы в свою каюту», — подумал Джозеба. Решив попытать счастья, он сказал:

— Я читал Книгу Иова. «Видел ли ты врата тени смерти? Можешь ли ты связать цепи Плеяд и разрешить узы Ориона?» — Прислонившись к перегородке, баск указал жестом на загадочную тьму, окружавшую их. — Ныне человек бы ответил: «Почти». Мы спускались в глубины океана и нисходили в бездну. Мы положили меру земле и протянули по ней вервь. «Можешь ли посылать молнии? Давал ли ты приказания утру?» Мы здесь, среди звезд! — Искренне изумленный, Джозеба покачал головой. Затем он сказал: — Знаете, музыка изменилась. После того, как вы побывали на Ракхате.

— Лично мне больше нравится перевод Книги Иова, сделанный Уолфером, — прокомментировал Сандос. — Итак. Почему терроризм перестал вас привлекать?

— А-а, смена темы, — спокойно заметил Джозеба. — Нет, довольно долго он еще казался мне заманчивым. Затем Испания и Франция наконец решили: к дьяволу этих басков — кому они нужны? Поэтому какое-то время мы дрались между собой. Это уже вошло в привычку. — Замолчав, он посмотрел на Сандоса. — Вы в курсе, что после вашего отлета с Ракхата голос Хлавина Китери был слышен менее года, а потом больше не звучал ни разу?

— Возможно, он умер, — любезно предположил Сандос, — от чего-нибудь неприятного и затяжного… А чем вы занимались после того, как отошли от терроризма?

— Охотился. В том крохотном уголке мира, откуда я родом, мы все еще охотимся. Я постоянно пребывал на открытом воздухе, в окружении того, что осталось от европейской природы. Охотник, если он стоящий, часто отождествляет себя с добычей. А одно ведет к другому. В университете я изучал экологию.

— А как оттуда угодили в священники? Возможно, влюбились в сложное и прекрасное творение Бога?

Негромкий мягкий голос, звучащий в темноте, был странно безжизненным, лишенным интонаций и всякой музыкальности, а бесстрастное лицо едва освещалось желтыми и зелеными дисплеями, тускло мерцавшими на судовом мостике.

— Нет, — откровенно сказал Джозеба. — В нынешние дни трудно разглядеть сложную красоту сотворения. С тех пор, как вы улетели, мой друг, все стало намного хуже. Экология сделалась наукой о деградации. Ныне мы главным образом работаем в обратном направлении, пытаясь воссоздать системы, которые были выведены из баланса и разрушены. После каждого шага вперед мы вынуждены на два шага отступать — под давлением роста народонаселения. Это грустная наука.

Вступив в темноту, баск пересек общую комнату и невдалеке от Сандоса опустился влитое пластмассовое кресло, заскрипевшее под его немалым весом.

— Когда видишь нарушенную систему, очень хочется найти единственную причину — и средство, которое кажется простым. В бытность студентом я смотрел на спутниковые снимки ночной планеты, и сливавшиеся скопления городских огней напоминали мне стрептококки, размножившиеся в чашке Петри. Я пришел к убеждению, что гомо сапиенс — это болезнь, которая губит свою хозяйку, Гею. Земля выздоровеет, если избавится от нас, считал я. Мне было девятнадцать, и за мою жизнь население Земли выросло с семи до четырнадцати миллиардов. Я стал ненавидеть этот вид, который называл себя мудрым. Я хотел вылечить Гею от болезни, причиняемой ей нашим видом, и всерьез размышлял над тем, как истребить побольше людей, но при этом, желательно, не попасться. Я полагал себя героическим и самоотверженным — одиноким тружеником, работающим на благо планеты. В то время я избрал другую профилирующую дисциплину. Меня очень заинтересовала вирусология.

Сандос пристально смотрел на него. «Хороший признак», — подумал Джозеба. Даже накачанный транквилизаторами, он способен на моральные оценки — хоть какие-то.

— Как я уже сказал, — сухо продолжил Джозеба, — терроризм не утратил своей притягательности. В то время я жил с девушкой. Я порвал с ней. Она хотела детей, а я детей ненавидел и называл их «переносчиками болезни». Я привык смотреть на таких людей, как Нико, и думать: «Это жертва аборта. Еще одно бесполезное человеческое существо, губящее планету, способное лишь жрать и плодиться».

Где-то в глубине корабля включился компрессор, и его гул слился с тихими всплесками аэраторов, которыми служили баки с рыбой, и несмолкающим шипенем вентиляторов. Сандос не шевелился.

— Последнее, что сказала моя подружка, когда мы расставались: «Безнравственно желать смерти людям, чье единственное преступление — то, что они родились, когда нас и так слишком много».

Какое-то время Джозеба пытался вспомнить ее лицо, гадая, как она выглядит сейчас — женщина, которой уже под пятьдесят, учитывая релятивистский эффект.

— Хотя больше мы не встречались, именно она открыла мне глаза. Это произошло не сразу, но в конце концов я стал искать доводы, желая поверить, что люди — это больше, чем бактерии. Один из моих профессоров был иезуит.

— И сейчас вы направляетесь в мир, где разумный вид не загубил окружающую среду. Чтобы увидеть, чего это им стоило?

— Расплата за мои грехи, я полагаю.

Джозеба встал и направился к мостику, откуда он мог — через смотровое окно — видеть холодные звезды и непроглядный мрак.

— Иногда я думаю о девушке, на которой не женился. — Он оглянулся на Сандоса, но не увидел отклика. — Где-то я вычитал занятное предложение. Нации, наиболее усердствующие в загрязнении планеты и обладающие самыми разрушительными арсеналами, должны управляться молодыми женщинами, у которых есть маленькие дети. Такие матери более чем кто-либо, будут заботиться о будущем, а кроме того, они каждый день сталкиваются с проявлениями грубой человеческой натуры. Это дает им особое понимание.

Тут Джозеба встал, зевая и потягиваясь, и, обогнув перегородку, исчез в коридоре, ведущем в его каюту, уже оттуда крикнув: «Спокойной ночи». А Эмилио Сандос еще долго сидел один в общей комнате, но затем тоже отправился в постель.

— Я не спорю. Но не понимаю, — говорил Джон Кандотти отцу Генералу за несколько месяцев до отлета миссии. — Все остальные тут — ученые, каждый в своей сфере. А я больше специализируюсь по венчаниям и крещениям. Похороны. Школьные игры? Поручительство за парней? — Вопросительная интонация приглашала отца Генерала к диалогу, но Винченцо Джулиани просто смотрел на него, а молчание собеседника обычно понуждало Джона говорить больше и быстрее. — Написание церковных бюллетеней? Примирение руководителя хора и литургиста? Все это вряд ли подходит, верно? Разве что похороны… — Джон прокашлялся. — Послушайте, не то чтобы я не хочу лететь, но я знаю людей, которые отдали бы полжизни, лишь бы оказаться в этой миссии, и не понимаю, почему вы отправляете меня.

Отец Генерал отвел взгляд от лица Джона и уставился на оливковые деревья и каменные холмы, окружавшие приют. Спустя какое-то время он, словно забыв о Кандотти, направился к двери. Затем вдруг остановился и повернулся к молодому священнику.