Правосудие королей - Ричард Суон

Жизнь в монастыре продолжалась. Эмилия всячески избегала меня. Будь у меня достаточно времени, я, конечно же, смогла бы ее расколоть, но времени у меня не осталось совсем. Тянуть дальше было нельзя. Я не сомневалась, что за Вонвальтом и Брессинджером следят; стоило бы Вонвальту свернуть с дороги и направиться обратно в Долину, песочные часы перевернулись бы.

Дело не делалось само собой, пока я драила полы, пела псалмы и пила церковное вино. У меня не было недель и месяцев, необходимых, чтобы постепенно завоевать доверие Эмилии и вытянуть из нее правду. Так что мне пришлось приступить к более решительным действиям.

Несколько дней я потратила на то, чтобы все продумать, хотя на самом деле я лишь оттягивала неизбежное. Я знала, что нужно сделать: покопаться в документах. Вонвальт давным-давно объяснил мне, что современные бумаги стали золотым стандартом доказательств. Люди скрывали правду и лгали, особенно когда на кону стояли их жизни. Даже добропорядочный свидетель мог неверно помнить, что произошло. А времени у меня не было, и полагаться на людей я не могла, так что мне нужно было найти документы, вроде учетных книг из городского казначейства. Сложность заключалась в том, что необходимые бумаги – личные письма обенпатре Фишера – хранились в его личных покоях.

А это означало, что мне предстояло в них проникнуть.

День Глупца выпадал на четырнадцатое число Эббы. Поскольку Глупец был святым покровителем джадранцев, столь важный день требовал проведения множества обрядов и соблюдения традиций. Фишер, будучи обенпатре, должен был весь вечер проводить бдение в главном храме монастыря. Присутствовать должны были все, а поскольку мое время почти истекло, я понимала, что лучшей возможности мне не представится. Но, несмотря на это, меня все равно переполняли дурные предчувствия. В обычных обстоятельствах пробраться в личные покои Фишера и прочесть его переписку означало бы заслужить суровое наказание; однако, если Фишер действительно был участником заговора и меня бы поймали, даже моя высокая имперская должность меня бы не спасла.

Ночью накануне Дня Глупца я сидела за столом в своих покоях и пролистывала Учение Немы, пытаясь унять волнение. Переворачивая страницы писания, украшенного роскошными изображениями, я обратила внимание на то, что оно было составлено с пресловутой сованской практичностью. Первая половина книги была посвящена всем имперским богам, полубогам и святым и рассказывала, кому из них нужно молиться и зачем. В этой части Учение чем-то напоминало сборник инструкций. Вторая же половина была явно нацелена на тех, кого практическая сторона религии интересовала меньше, и состояла из различных притч и историй.

Я знала, что большую часть текстов написал святой Креус, который, согласно сованской мифологии, был земным посредником между богами и человечеством. Со временем были добавлены и другие части, включая Книгу Лорна, которая безуспешно пыталась заменить драэдические верования язычников, распространенные в северном Хаунерсхайме, Толсбурге и Йегланде. Впрочем, все, кто жил на расстоянии лучного выстрела и дальше от Совы, не обращали никакого внимания на эти новые книги. Даже Вонвальт, не будучи религиозным человеком, называл их «болотным элем для души».

В начале книги и на вершине пирамиды стояла Нема, Богиня-Мать, на большинстве икон изображавшаяся в облике белой лани. Ее божественным мужем был Савар, Бог-Отец. Вдвоем они породили десятерых полубогов, которых вместе называли просто Дети. Первым был Глупец, которому поклонялись джадранцы, а последним – Плут, полубог несчастья и, как выяснилось, пугающий изначальный демон загробного мира.

Божественные Дети, конечно же, совокуплялись с другими небесными созданиями (а порой и друг с другом) и наплодили целый пантеон полубогов и святых, так что на каждый аспект земной жизни можно было найти своего божка – бога смерти и разрушения, исцеления и музыки, любви, удачи, войны, мудрости, силы, покровительства, времени, торговли, знаний, путешествий, магии… Было нетрудно понять, как Учению Немы удавалось полностью поглощать другие религии и делать вид, будто они всегда существовали как ответвление основной.

Я листала Учение гораздо дольше, чем планировала. Я решила, что, даже будучи неверующей, в таких обстоятельствах мне не помешает помолиться… и тогда книга раскрылась на заметке о Плуте.

Я до сих пор помню, что тогда почувствовала; как все поплыло у меня перед глазами и по всему телу побежали мурашки, словно желавшие прорвать мою кожу. Черно-белая гравюра Эгракса, изображенного в виде двуглавого змея, навсегда врезалась мне в память. На миг я подумала, что нездоровое любопытство заставит меня прочесть написанные слова, но меня тут же обуял столь глубокий ужас, что я капнула на страницы свечным воском и склеила их.

Совершенно пав духом, я остановилась на молитве Культаару, полубогу удачи – жизнерадостному, похожему на мышь существу. Истории было известно несколько его вмешательств: например, однажды он спас прадеда Императора в битве при Санкве, где поставил между императорским пращуром и баллистой несчастного возничего. Я не читала молитвы с самого детства, когда церковная милостыня зачастую давалась лишь при условии регулярного почитания святых. К счастью, Культаар был не слишком строгим полубогом, и я не сомневалась, что он простит мне мои редкие бессвязные молитвы – если, конечно, его описание и изображение в Учении хоть отчасти соответствовало действительности и он не был каким-нибудь зловредным созданием из иного измерения.

Наконец я закрыла книгу и легла в постель. Меньше всего мне хотелось задувать свечу, поскольку после прочитанного меня вдруг охватила естественная боязнь темноты. Однако, понимая, что когда-нибудь свеча все равно догорит, я задула ее, всем сердцем жалея, что сейчас со мной в кровати не лежит пьяный храпящий Брессинджер.

* * *

Не знаю, когда я наконец уснула, но утром, когда меня разбудили, мне казалось, что я не спала вовсе. Я решила, что буду весь день притворяться больной, чтобы меня отпустили с вечернего бдения. Впрочем, когда я пришла на ритуальные омовения, выяснилось, что делать практически ничего и не нужно. Я была так взволнована и измотана бессонной ночью, что мне почти не пришлось притворяться. Несколько монашек сразу же обратили внимание на бледный, восковой цвет моего лица, на покрывавшую его легкую испарину, на мой отстраненный и угрюмый вид, так что к началу службы меня практически заставили вернуться в мою комнату. И дело было вовсе не в заботе обо мне – заразная болезнь могла поразить всех и каждого в монастыре.

Я ждала в комнате столько, сколько смела, надеясь, что все, как и полагалось, ушли на бдение. Несмотря на то что меня снедала тревога, мое путешествие по коридорам обошлось без приключений, и я смогла добраться до покоев Фишера, никого не повстречав.