Золотая пуля - Юрий Некрасов

Беспокойная птица свила в моей груди гнездо. Долго носила туда ветки, траву, кусочки коры и мелкие камни. Драла ребра, раздолбила клювом грудину. По весне снесла яйца. Когда проклюнулись птенцы, начала таскать им жуков и червей. Те светились. Я спал, но раз в несколько месяцев приходил в себя. Птенцы окрепли и улетели. Но мать продолжала приносить червей, сначала последнему птенцу, оставшемуся в моей груди дольше остальных, потом просто бросала в гнездо, а сама улетала.

Светящиеся знаки вопроса. Бесконечное течение. Переплетения и спазмы.

Я открыл глаза. На груди стоял бокал, я сразу узнал его – я видел в логове Апачи, черви свивали кольца вокруг потемневших монет.

«Вот и все», – это облегчение – признать, что проиграл, еще одна куколка в логове монстра, вернулся туда, откуда вырвал себя с мясом.

Но потом я увидел крышу, выгнутая, с десятком стальных ребер, знакомыми пятнами ржавчины, веревками, на которых мы сушили белье. По крыше бродили беспокойные тени.

Я лежал в трейлере.

Дома.

Повсюду горели свечи. Десятки свечей.

Откуда их столько? Свечи были дороги, мы меняли пяток на цинк с патронами или целое колесо – трейлер давно стоял на камнях, сложенных горкой.

Я заорал и подкинулся, бокал едва подпрыгнул на груди. Я не мог пошевелиться. Грудь и живот стягивали веревки, свободной осталась лишь шея.

Меня привязали к кровати. Рот был свободен, поэтому я вопил, не затыкаясь. Мой голос утонул в белом шуме.

Я повернул голову: отец сидел у радиоприемника, едва заметно дирижировал верньерами, плыл вдоль мертвой волны, возгоняя звук на нестерпимую частоту. Из ушей отца толчками била желтая слизь, она выносила наружу мелких жуков и сороконожек. Радио чистило мертвеца, кормило его гудящей пустотой.

– Мама! – кричал я. – Эни!

Они были тут же: мать сидела на кровати, отставив в сторону сломанную ногу, мертвец, которого принес отец, работал подставкой – держал ногу, как задранную посадочную опору. Мертвец моргал. Одной рукой мать иногда ерошила его волосы. Эни сидела у ее ног. Распущенные волосы сестры лежали в руках матери, та улыбалась и расчесывала их.

Эни плакала, не раскрывая глаз.

– Мама? – удивительно, но она услышала, повернула ко мне лицо, спрятанное пологом волос. Я не узнавал ее, зуб, что ты наделал?!

«Ты, – сколько можно было сбегать и оправдываться, – это не зуб».

– Ведьма! – Я бился в путах, лупил пятками о кровать, чувствуя, как звенят пружины, веревки пережимали дыхание, мать медленно наматывала волосы Эни на кулак, тянула ее голову вверх, Эни сопротивлялась, не желала открывать глаза, но сдалась. – Ты не наша мама! Ведьма!

Я увидел Апач, она сидела в углу, купалась в тенях, молчаливое привидение.

Тсссс! – Она прижала палец к губам и показала в сторону двери – смотри.

Гул радиоприемника стал осмысленным, он возвышался и опадал, жесткая звуковая шерсть, он лез мне в глотку, проникал в вены, отзывался в костях. Наконец я узнал его. Погребальная песня индейцев. Меня не учили ей, но однажды я был свидетелем проводов на Ту Сторону.

– Мне нужно племя, все мое племя! – Из двери я видел лишь кусок картинки, но слышал рокот толпы. За дверью волновалось море огня.

– Мне нужно мое племя, – повторила мать и выпустила Эни. С гребня свисали волосы моей сестры. Ведьма сняла с нее скальп. Эни с деревянным стуком упала на пол.