Особый отдел и тринадцатый опыт - Николай Чадович

А здесь, практически в чужом городе, приходилось придумывать совершенно иные, нетривиальные ходы, можно даже сказать, изобретать велосипед, предназначенный специально для социально-нравственного климата Санкт-Петербурга.

Подставляя разгорячённое лицо пронизывающему ветру, дувшему с вечно холодной Большой Невы, Цимбаларь сказал:

– Скорее всего, Желваков ещё не догадывается о смерти Шестопалова и продолжает искать его. Давай поторопим местную уголовку с похоронами и дадим соответствующий некролог во все бульварные газеты. Не исключено, что Желваков явится на кладбище. Брат всё же…

– Я так не думаю, – покачал головой Кондаков. – Судя по всему, отношения у них были довольно натянутые. Я даже не сбрасываю со счетов вероятность того, что Шестопалова убил сам Желваков. Узнал, что тот собирается его сдать, и перекрыл кислород… В любом случае на похоронах ему делать нечего. Если и придёт, то зашьётся где-нибудь в укромном местечке. Втроем мы всё кладбище не прочешем.

– Почему втроём? – удивился Ваня. – А что же Людка?

– Я с некоторых пор зарёкся брать её на похороны, – пояснил Кондаков. – Всю церемонию сорвёт. При виде Людмилы Савельевны могильщики роняют гробы, а оркестранты сбиваются с такта.

– Тогда можно сделать несколько иначе, – продолжал неистощимый на всякие выдумки Цимбаларь. – Полагая, что Желвакова интересовал не столько сам Шестопалов, сколько некая информация, которой тот располагал, я бы устроил в посёлке Трёх Хохлов ловушку… Представьте себе, что завтра в газетах появится следующее объявление: «Такое-то юридическое бюро скорбит о безвременной кончине своего клиента имярек и предлагает всем заинтересованным лицам явиться по такому-то адресу для вступления в наследство, состоящее из книг специального содержания и дневниковых записей». Как, по-вашему, поведёт себя Желваков?

– Полагаешь, он сунется на эту квартиру? – с сомнением произнёс Кондаков. – Держи карман шире! Он калач хоть и никудышный, но тёртый.

– Верно, днём не сунется, – согласился Цимбаларь. – А ночью рискнёт. Что ему терять? Парень бедовый, конфликты с законом ему не в новинку.

– А настоящие адвокаты кипишь не поднимут? – промолвил Ваня, потихоньку начавший отходить и от любви, и от пьянки.

– Если и поднимут, будет уже поздно, – заверил его Цимбаларь. – Мышеловка или захлопнется, или будет снята вследствие отсутствия спроса на бесплатный сыр.

– Попробовать этот вариант, конечно, можно, – сказал Кондаков. – Тем более что много сил и времени он не отнимет. Но только наряду с другими методами, основным из которых по-прежнему остаётся личный сыск… И учти, дежурить в засаде придётся тебе одному.

– Ну и что? Неужели я с каким-то хмырём зачухованным в одиночку не справлюсь? Правда, потом отмываться придётся долго…

Личный сыск потому так и называется, что каждый опер, достигший определённого профессионального уровня, проводит его в соответствии со своими собственными вкусами, склонностями, приоритетами, физическими возможностями, сильными и слабыми сторонами, знаниями, опытом и даже привычками. В конце концов Эркюль Пуаро пользовался совсем другими приёмами, чем, скажем, Ниро Вульф, комиссар Мегрэ или капитан Жеглов.

Ведь, откровенно говоря, в таком сложном, опасном и деликатном деле, как борьба с преступностью, важен не метод, а результат (хотя отдельным неврастеникам вроде муровца Володи Шарапова и бывшего министра юстиции США Роберта Кеннеди важным казался именно метод, вернее, его чистота).

Ваня, понятное дело, сразу пустился в скитания по вокзалам, ночлежкам, притонам и подвалам, слёзно умоляя тамошних обитателей оказать посильную помощь в поисках родного брата, недавно откинувшегося из зоны. При этом он совал всем умело отретушированную фотографию Желвакова, где тот выглядел не пришибленным зэком, а свободным фраером, ещё недавно нюхавшим полевые цветочки.

Кондаков большую часть дня проводил в милицейских дежурках, медвытрезвителях, спецприёмниках и следственных изоляторах, изучая клиентуру, побывавшую там за последние семь-восемь месяцев, а также сравнивал все зарегистрированные случаи карманных краж с аналогичными делами, в своё время инкриминировавшимися Желвакову (копию обвинительного заключения, подробно описывавшего все его художества, Людочка привезла с собой из Москвы).

Цимбаларь, как всегда, избрал путь, может быть, и многообещающий, но чрезвычайно рискованный, сравнимый разве что с легендарным визитом Будённого в расположение белогвардейских войск (отдельные злые языки, правда, утверждают, что будущий красный маршал просто хотел перейти на сторону Деникина, но его неправильно поняли и прогнали вон).

Рыская по местам тусовок приблатнённой публики, Цимбаларь выдавал себя за московского авторитета, явившегося в Питер с целью формирования новой преступной группировки, способной в недалёком будущем потеснить казанскую, тамбовскую, люберецкую и прочую бандитскую братву, порастерявшую свой былой пыл.

В новой роли Цимбаларь был так органичен, что к нему со всех сторон потянулись охотники: бойцы, отбившиеся от своих бригад, отщепенцы, по разным причинам изгнанные воровским сообществом, молодые ребята, ещё только собирающиеся посвятить себя этой весьма достойной профессии.

Цимбаларь дружески беседовал с каждым новобранцем, выясняя их прошлые заслуги, старые связи, круг знакомств. При этом он особенно интересовался пацанами, в своё время тянувшими срок за Уралом. Эти даже получали небольшой аванс.

Объявление, касающееся несуществующего шестопаловского наследства, увидело свет в популярной газете «Невский курьер» (которую благодарные читатели почему-то называли между собой «Невским брехуном»), и следующую ночь Цимбаларю пришлось провести в нежилой квартире, где в ожидании сорокового дня продолжала витать душа опочившей старушки, где скреблись мыши, шуршали тараканы и где всё ещё пахло воском, ладаном, бумажными цветами, сосновыми стружками – короче говоря, смертью.

Следует заметить, что засада была выставлена с ведома местного участкового, который уже и не рад был, что связался с московским визитёром. Да и неудивительно – если участковый всеми фибрами души стремился навести в районе порядок, то Цимбаларь, пусть и неумышленно, нёс с собой диссонанс и хаос.

Миновали уже вторые сутки с того момента, как в поле зрения опергруппы появился Марат Желваков, почти сразу же отождествлённый с мифическим Гладиатором, но интенсивная охота, открытая на него, пока не дала никаких результатов. Ловчая сеть, сотканная стараниями Кондакова, Цимбаларя, Вани и присоединившейся к ним Людочки, раз за разом приносила лишь сор, хлам да пену морскую.

Если какая-то перспективная ниточка и появлялась, то вилась она недолго и всё заканчивалось очередным пшиком. Следовало отдать Желвакову должное – таиться он умел, причём не только от правоохранительных органов, но и от своих собственных сотоварищей по ремеслу… Одним словом – рысь сибирская!

В очередной раз Цимбаларь шёл в засаду без всякого энтузиазма, лишь бы отбыть дохлый номер, им же самим и предложенный (ох, как верна старая русская поговорка «Любой почин наказуем», впоследствии почему-то переделанная на иноземный лад).