Мао - Игорь Пронин

Не знаю, долго ли мы ехали, но, видно, им надоело, что я то без сознания, то водки прошу, и они дали мне чем-то по голове. Тут уж я с полным оттягом отрубился. Так и доехали, а очнулся я уже в яме. Яма довольно широкая, но главное — глубокая, глубже могилы. И круглая, еще этим от могилы отличается, а так бы я подумал, что меня хоронят. Дали мне в яму воды в бутылке из-под «пепси-колы» и оставили там в покое. Правда, сапоги забрали и ремень. Но портянки оставили, а больше мне и не надо — ну куда там, в яме, ходить?

В яме темно почти весь день. Не так чтобы совсем, но читать, например, трудно. Да и нечего. Стал я со своими конечностями разбираться, что там работает, что нет. Все, конечно, повыбито в разные стороны, опухло кое-где. Ходить не могу, даже на руках. Но вроде и все кости на месте, если какая и сломана, то не сильно заметно. Ну посмотрел, поудобнее все разложил, пора и поспать, тем более что голова болит. Выпил воды, тоска от нее одна. Лежу на спине, смотрю, как звезды появляются. Тут между звезд появляется мужик-душман, бородатый, в белой шапочке вроде поварской. Да там не редкость ни бороды, ни шапки.

— Эй! Русский! Живой?

— Жив пока.

— Ты почему с самолета упал?

— Выбросили.

— Ага. Погонов нет, с самолета выбросили. Ты, может, воевать не хотел?

— Не хотел. Я вообще в армию не хотел.

— А зачем тогда прилетел?

— Заставили.

Он подумал-подумал и говорит:

— Мужчину нельзя заставить.

Ну что тут скажешь? Опять я попал к идиотам. Я на всякий случай попросил у него водки, он на это просто ушел, и я уснул. Снилось, как я падаю на Луну, а там ишак. Ишак хочет увернуться, только Луна маленькая и негде. И обоим нам страшно. В общем, тесно нам было с ишаком в таком маленьком кружочке. И ишак меня лягал то в один бок, то в другой, то по спине. Плохо я спал, а когда проснулся, оказалось, что в яме, кроме меня, лежат Цуруль и Николаев. Оба, как я, — без ремней и сапог и слегка побитые. Встал я тихонечко, чтоб их не разбудить, и обнаружил, что ноги болят, но держат. С утра отлить хочется, а уголка нет, круглая наша яма. Я тогда просто спиной к ним встал. Тут нам и завтрак спустили на веревке. Нормальный такой завтрак, каша какая-то и вода. И вроде хлеба что-то. Я съел все быстро, все-таки сутки не ел почти, спасибо сказал и кувшин привязал обратно. Душман, что веревку держал, что-то мне крикнул, да я не разобрал. Но от этого проснулись офицеры. И давай друг на друга орать, почему они в моче лежат.

— Мао, — говорит вдруг Цуруль, — а как ты вообще живой остался?

— Да не знаю даже. Ударился очень сильно.

— Дал бы я тебе по морде за ту гранату, но боюсь руку отшибить. А у нас вынужденная посадка случилась, и душманы тут же напали. Всех приятелей твоих положили и летчиков.

— А вы?

— А у нас патроны кончились! — встрял Николаев.

Цуруль промолчал. Но морда у него злая стала. Наверное, Николаев его уговорил сдаваться. И чтоб тему замять, решил Цуруль тоже отлить. Спросил меня, где ловчей. Я показал свое место, он начал, а потом как заорет:

— Да отсюда ж все к середине стекает! А я думал, у Николаева недержание!

Николаев на меня с кулаками кинулся. Но я его не боялся, неловкий он. Я ему лоб подставил, а пока он на руку дул, в глаз пальцем ткнул. Цуруль на меня прикрикнул, но не полез. Злой он был на Николаева.

Когда Николаев немного проморгался, Цуруль меня спрашивает:

— А как тут с завтраком? Или раз в сутки?

— Завтрак? Завтрак, — говорю, — всегда раз в сутки. Даже в вашей армии. Они тут сами его на веревке спускают. Вот увидели, что я проснулся, и спустили.

Цуруль давай свистеть. Долго свистел. Наконец пришел душман и говорит:

— Этот урод все ваши пайки съел. Так что до завтра я отдыхаю. И не свистите, козлы.

Сел Цуруль к стеночке и загрустил. А Николаев ко мне, трясется весь:

— Ты, сволочь, понимаешь, что мы тебя тут убьем? Ты понимаешь, что… Все, завтра не жрешь ничего! Совсем ничего! И послезавтра!

Но тут на него тень упала. Это сверху старик подошел, тот, что с бородой и в шапке. Стал кричать.

— Русские! Если вы хотите жить, то должны принять ислам! Кто не сдаст экзамен, тому секир башка! Экзамен — чтение Корана наизусть. Но можно подглядывать. Принимайте священную книгу!

И стал нам на веревке книжку опускать. Потертая такая книжка, рваная даже немного. Старая вроде или много читали. Я открыл, а там не буквы, а завитушки одни. Николаев выхватил, посмотрел тоже и кричит:

— Да вы что там, издеваетесь, что ли? Нам репетитор нужен!

— Ничего не знаю, — говорит старик. — Или выучишь, или в яме сдохнешь, собака неверная.

Сидим, молчим. Цуруль, правда, песню какую-то ноет. Николаев книжку смотрит и на свет, и на ощупь. Но вижу — ничего не понимает.

Дальше стало совсем скучно. Николаев книжку мусолит, Цуруль песню ноет. Лег я спать. Пару раз просыпался, один раз видел, как Цуруль книжку листал и бесился. А Николаев сосредоточенный такой сидел, лоб морщил. А другой раз кто-то кричал наверху, но не нам, а вроде просто так. Или пел. Заливисто кричал, как будто соловью по голове дали. Я спросил, кто это.

— Это, — говорит Цуруль, — у этих гадов попы так кричат.

— Да не попы, а муэдзины. Тут где-то рядом, значит, есть минарет, — говорит сосредоточенный Николаев. Видать, все это время думал. Так себе военный, настоящие военные понемногу думают.

— Да какая на фиг разница! А минарета тут быть не может, тут все минареты в землю еще пять лет назад вколотили.

— Тише ты. Вот послушай, я правильно вспоминаю, что Коран — это вроде Библии? И вроде там много общего, да?

— Николаев, ты же замполит, тебя чему там учили? Библиям?

— Ну что ты, не читал, что ль, никогда? — злится Николаев.

— Никогда, — ответил Цуруль. — Причин не было. Вот сейчас бы почитал, в пику этим гадам. Эх, знал бы я раньше, я б давно их тут убивал. Деревнями бы гробил, добровольно бы пошел и гробил, скотов!

— Да тише ты! Выкрутимся, и не из такого выкручивались! Сейчас главное подготовиться как-то, политику их припомнить, натянут они нам оценочку за политику.

Тут Цуруль подбежал к Николаеву, кажется, чтоб его задушить. Но я спросил: «А про что он поет?» — и он остановился. А Николаев побледнел и сказал:

— Вот про что в книжке, про то и поет. И в книжку уткнулся, вроде и не с нами.

А я уснул опять. Что еще в яме делать, если кормят только завтраком?

К вечеру все-таки пришлось проснуться, уж очень разорался Цуруль. Николаеву в морду сунул, душманы пришли, так он — в них землей кидаться. В душманов не попал, себе в глаза насыпал, решил книжку изорвать. Николаев не дает, орет тоже, лег на нее. Цуруль тогда пинать его принялся.