Времена не выбирают - Макс Мах

– Ну если так… В любом случае, я хотела вас поблагодарить. Я оказалась… скажем, в затруднительном положении.

– Да уж. Представляю!

– Не представляете, Майкл. Но это и неважно. Спасибо!

– Не за что! Впрочем, «долг платежом красен». Ведь так у вас тоже говорят?

– Говорят… А что вы имеете в виду под платежом?

– О! Совсем не то, о чем вы подумали! Хотя, видит бог, вы такая красавица, что я бы… Нет, нет! Не волнуйтесь. У меня есть подруга, которая не спускает с меня глаз. Даже сейчас. Увы…

– Тогда…

– Всего лишь рассказ. Рассказ о войне из первых уст. Ваших уст, Клаудиа. Война в воздухе… Где вы летали, Клаудиа?

– На континенте и над островами.

– Вот и прекрасно. Из этого выйдет замечательный очерк.

– Даже не знаю, интересно ли это хоть кому-нибудь.

– Зато я знаю. Вы смогли бы уделить мне пару часов вашего драгоценного времени?

– Сейчас да, а завтра… зависит от погоды.

– Значит, сегодня.

– Вы очень целеустремленный человек, господин Вайс.

– Майкл.

– Что?

– Майкл. Просто Майкл, и ведь вы уже так ко мне обращались… Так что – просто Майкл, и давайте сядем куда-нибудь. Ну вот хоть сюда. Здесь нам будет удобно.

– Майкл.

– Да?

– Один вопрос. Откуда вы узнали?

– Что будете пить, Клаудиа? Что узнал?

– Бренди. Обо мне.

– Два бренди. О вас? Мне позвонил Зильбер.

– А кто такой Зильбер?

– Ну, мы учились вместе. В школе… только я младше на год, но, знаете, как бывает? Встречались, были знакомы, вот он и позвонил.

– А он? Он откуда узнал?

– Ну, Клаудиа! Как же ему было не знать, если он вас и сбил? Постойте! Вы хотите сказать…

– Сбил? Он? Так это был Янычар?!

– Простите, Клаудиа, но я вас не совсем понимаю. О каком янычаре вы говорите?

– О том, который меня сбил. У него на фюзеляже были нарисованы ятаганы. Скрещенные ятаганы.

– И?

– Я встречалась с ним несколько раз. В воздухе. Запомнила. Ну и прозвала Янычаром.

– Вот оно что! Интересно. Живые детали всегда интереснее сводок. Вы не будете возражать, если я это запишу? Нет? Спасибо. Память – плохой помощник. Даже моя.

– Записывайте. Он ведь невысокий, да? Я Зильбера имею в виду. Невысокий, плотный такой, широкий? Темный блондин, но смуглый. А глаза…

– Серые.

– Да.

– Да, это Зильбер. Эма Зильбер. То есть, Эммануил, конечно. Он что же, не представился?

– Обстоятельства не располагали.

– Понимаю. Но это и неважно. Он вас сбил, он вас и спас. Позвонил мне, рассказал… Ну а дальше уже вопрос техники.

– Он…

– Ему пришлось выйти в отставку, если вы об этом хотели спросить.

– Что? В отставку? Но он же ас! Как они могли?!

– Они могли.

– Черт!

– Совершенное вами согласен. Итак, Клаудиа, вы летали…

– Подождите!

– Жду.

– Как он? Вы знаете что-нибудь?

– Самое странное, что да, знаю.

– ???

– Он в Нидерландах, в Амстердаме. Служит в КЛМ. Им нужны грамотные пилоты. Конечно, пассажирский фоккер[81]не истребитель, но все же самолет. Так он мне, по крайней мере, сказал при нашей встрече.

– Когда вы его видели?

– На Рождество. В Лондоне. Представляете? Два еврея встречают в Лондоне Рождество…

– Вы же сказали, что он в Амстердаме.

– Я же сказал, что он летает на фоккере. Знаете этот их большой аэроплан с четырьмя моторами? Тридцать шесть пассажиров! Огромный, как дом. Вот Зильбер и таскает его по маршруту: Амстердам – Лондон. А в Лондоне мы и пересеклись. Вообще-то я хотел написать об этом голландском чуде… Не все же русским да американцам строить большие корабли! Пусть вот хоть голландцы…

– Пусть голландцы. Вы знаете его адрес?

– В Амстердаме? Да, знаю. Кайзерграхт, сто двадцать. Это отель «Олимпия».

– Спасибо!

– Пожалуйста. Теперь можно вас спрашивать о войне?

– Теперь можно.

* * *

Зима в Амстердаме не лучшее время года. Снег выпадает редко, а если и бывает, то мокрый и тает быстро. А чаще идет дождь. Дождь, кажется, идет все время, и не только зимой, но зимний дождь – постоянный спутник горожан. То мелкий и медленный, то и дело сбиваемый резкими порывами холодного ветра, то сильный – проливной, падающий стеной с низкого темного неба. Дождь – составляющая жизни города, неотъемлемая часть городского пейзажа. Во время дождя город становится темным. Темна вода в каналах, темны окна, закрытые ставнями. Темный город. Печальный. Чужой. Особенно для левантийца, привыкшего к голубому небу, солнцу, наполняющему прозрачный воздух теплом и светом, синему морю. И все-таки Амстердам нравился Зильберу. Был у него характер, у этого города, и это было главным.

В хорошую погоду, если, конечно, не было полетов, Зильбер отправлялся в долгие пешие прогулки по городу. Он шел, не торопясь, по Кайзерграхт, следуя плавному изгибу канала, пока не добирался до Амстеля. Потом – вдоль Амстеля до моста. Переходил реку, и там было уже рукой подать до еврейского квартала. Потом он, бывало, заходил в старую Португальскую синагогу и сидел там, иногда по часу и больше, с удовольствием вдыхая запах старинного полированного дерева, который, казалось, уносил его в прошлое, домой. Потом он, также не торопясь, возвращался в отель, но уже другой дорогой. Теперь он спускался по Амстелю до Нового Рынка и через него выходил на Дамрак и шел дальше мимо церкви Нуе Керк, пересекал каналы и выходил на Кайзерграхт несколько выше своего отеля, в районе 140–150 номеров. По дороге, обычно где-нибудь в районе Сингеля, он обедал в одном из старых маленьких чисто голландских кабачков, выпивал пива, а иногда и водки и уже после этого шел спать.

В тот день погода стояла совсем неплохая – как раз для прогулки, но с самого утра его охватило внутреннее напряжение. Он никак не мог усидеть на одном месте. Что-то неощутимое, неосознанное происходило в нем, гнало вперед. Тоска, если это была тоска, гнала его по извилистым улочкам старого города, вдоль каналов и через них. Он и в синагоге долго не усидел, сорвался и снова устремился в свой бег, непонятно от кого или к кому. Какое-то нетерпение, неизвестно откуда взявшееся и неизвестно что означавшее, заставляло его почти бежать по лабиринту улиц и каналов. Он и в кабаке не остался надолго. Обедать не стал, а только проглотил стаканчик паршивой голландской водки и снова пустился в путь.