Сельва умеет ждать - Лев Вершинин

Нередко — ногами вперед.

Впрочем, насчет этого господин Ворохаев был спокоен.

Кандидатура планетарного завхоза утверждается лично Его Высокопревосходительством, который, между прочим, однажды сказал на летучке: «Незаменимых у нас нет. Кроме Анатолия Ивановича».

Его не убьют. Физическая ликвидация лица из номенклатуры Лох-Ллевена способна, пусть ненадолго, вырвать Деда из перманентной комы. Одному Богу ведомо, чьи головы тогда полетят — и только ли головы? А Те, кому он мешает, отнюдь не камикадзе.

Но и он не самоубийца. Он нормальный, еще далеко не старый человек, жизнелюб и анекдотчик. У него на шее красавица жена, два сына, замечательные бутузы, две собаки — веселый сеттер Патрокл и кавказская сука Мераби, кошка-персианка и застарелый диабет. Все это требует заботы и ухода. Так что он с удовольствием ушел бы из-под огня, сдав полномочия какому-нибудь купленому-перекупленому кужку (Презрительное малороссийское ругательство.). И, будьте уверены, не пропал бы. Ему уже предлагали различные варианты, вплоть до полутора златых гор ежемесячно.

Одна проблема: его отставку опять-таки может принять только Дед…

И Анатолий Иванович продолжал тянуть воз.

Он честно старался не нарываться.

Пытался не обращать внимания на вопиющие случаи преступной халатности и разгильдяйства, он и сам трижды пробовал разгильдяйничать, но ему от этого делалось плохо, пухли ноги, подскакивал сахар, и он сутками лежал под капельницей прямо в кабинете, под аккомпанемент бушующего давления проводя бесконечные компофонные совещания.

Ворохаев продолжал мешать. А те, кому он, сам того не желая, путал карты, имели в арсенале множество аргументов, в списке которых пули были далеко не самым убедительным средством воздействия…

Часы пятикратно прокуковали.

Заседатель оторвал кудрявую голову от стола, шумно зевнул и пошептал судье на ухо. Судья поднял руку.

Вошь-Тыкайло подчеркнуто учтиво развернулся к подиуму.

— Да, ваша честь?

— Можно выйти?

— Пожалуйста, — секунду поразмыслив, позволил унтер-аудитор.

Судья и заседатель, сплетя пальцы, заспешили к выходу.

Дверь с визгом выпустила их.

Обвинитель продолжил токование, а подсудимый думал о своем.

Сперва была история с прорабом. Неким безымянным прорабом, устранение которого якобы организовывал он, Ворохаев, бродя по вечерним улицам и приставая к прохожим с непристойным предложением зарубить вышеозначенного производителя работ гуцульским топориком, причем топорик, опять же якобы, предлагался немедленно, а гонорар в семь кредов — не раньше третьего квартала, когда дырки в бюджете будут хоть немного залатаны.

Земля стояла на ушах от холодного Северного полюса до жаркого Южного.

Не смеялся один Анатолий Иванович.

Он знал: это только начало. И продолжение не замедлило.

Впрочем, и сплетня о соучастии планетарного завхоза в ограблении со взломом спального района Гиза под Каиром, и стереорепортаж о совокуплении его же с девятью несовершеннолетними микроцефалицами на развалинах часовни четырнадцатого века, каковую часовню лично он специально в этих целях и разрушил, всенепременно злоупотребляя служебным положением, и прочие, совсем уж бредовые обвинения изрядно грешили непрофессионализмом.

Держась за сердце, Анатолий Иванович морщился.

Он не уважал халтурщиков.

А потом, теплым весенним вечером, у белоколонного здания Управы приземлилась кавалькада черных «падж-аэро» с тонированными стеклами. Стадо могучих аэромобилей загромоздило всю Думскую площадь, а крепкие парни в маскхалатах и лыжных шапочках с узенькими прорезями для глаз, предъявив безукоризненные, очевидно не фальшивые документы, предложили планетарному завхозу немедленно проследовать с ними на предмет выяснения некоторых вновь открывшихся подробностей по делу о бесследном исчезновении гражданина Либертэ. И очень может быть, законопослушный Анатолий Иванович подчинился бы требованию сотрудников правоохранительных органов, но… отстегнув от локтевого сгиба капельницу и нашаривая ногами тапочки, он бросил случайный взгляд в окно и увидел на фюзеляже одного из джипов фосфоресцирующий оскал «Веселого Роджера». Именно такие череп и кости описывали свидетели, видевшие, как крепкие парни в маскхалатах и лыжных шапочках с узенькими прорезями для глаз увозили Игоря Либертэ.

Анатолий Иванович начал упираться.

Не ждавшие этого визитеры слегка замешкались.

А потом стало поздно.

Даже странно, как много их оказалось — людей, примчавшихся со всех концов Земли на слабенький, почти не прозвучавший вскрик планетарного завхоза.

Что был им Ворохаев, и что были они Ворохаеву? Но из Нью-Йорка и Лондона, Акапулько и Манилы, Одессы-мамы и Одессы, штат Монтана, с Гуама, с Фиджи, с рисообильного острова Мадагаскар летели, скрежеща аэронами по стенкам воздушных коридоров, но, странное дело, не врезаясь друг в дружку, горбатые «парубки» и гладко зализанные «азазелло», хриплые многоместные едюки" и до отказа набитые «воронсоу», и, завидев одинокого путника, тихо плывущего сквозь пространство на педальном астролисапете, хмурый водила, час тому стартовавший с Луны-Главной, наполовину приоткрыв иллюминатор рубки, кричал ему, как брату: «К Управе? Садись!»…

И когда Анатолий Иванович, отфыркиваясь в вислые усы, содрал с головы темный пластиковый мешок и снова, на сей раз далеко не случайно, взглянул в окно, он понял: сотрудников правоохранительных органов надо спасать.

Маренговых от ужаса, их аккуратно вывели через городскую, недавно отремонтированную ворохаевскими стараниями канализацию и отпустили в районе полей орошения; а господин завхоз вернулся под капельницу.

Кампанию травли сменила процедура ареста, затянувшаяся на полтора месяца. Анатолий Иванович жил, работал, лечился и для души давал уроки математики детям-сиротам прямо в Управе, а под окнами жили земляне — черные и белые, желтые и краснокожие, мулаты, метисы и самбо, предприниматели, работяги, отставное офицерье и нищие рыночные старушки. Они жгли костры, пили водку, называя друг друга на «ты», и дружно свистели вслед зябко шныряющим по подворотням озабоченным типам, похожим на сотрудников правоохранительных органов. Иные время от времени осеняли себя крестом, иные по вечерам, бормоча, раскачивались взад-вперед, а кто-то с самого рассвета будил город истошными призывами к молитве, но за все полтора месяца, за все сорок пять дней без одного в палаточном лагере не случилось ни единой ссоры, и скелетоподобный остов джипа, некогда украшенного «Веселым Роджером», обтянутый брезентом, был превращен в импровизированный штаб…

Так это было на Земле.

И вот в этом-то пестром, сроднившемся, понимавшем друг друга с полуслова скопище, поднимая тост по поводу сороковин попытки ареста, некто, впоследствии так и не опознанный, спросил: а не пора ли кое-кому выйти из комы и наконец хоть что-то прогарантировать?