Метро 2033. Корни небес - Туллио Аволедо

Нам понадобилось три дня для того, чтобы найти следующее обитаемое поселение. Три дня, в течение которых я благословлял тот факт, что мы путешествуем ночью. Я видел только снег, сломанные стены и призраки старых лесов. Ночь милосердно укрывала эти пространства того, что было когда-то деревьями, а теперь стало лишь черными обломками. По временам мы были вынуждены покидать автостраду, перекрытую пробками грузовиков и автомобилей, превратившихся в горелый лом. Тогда мы ехали по свободным улочкам и дорожкам, проезжая темные города и опустошенные равнины, не имевшие ничего общего с тем, что когда-то называлось Belpaese.[59]Даже спустя двадцать лет после катастрофы падавший снег был все еще грязным и укрывал землю серым жирным саваном. Наши грехи отравили воздух и воду, возможно, навсегда. Жизнь кажется тщетной претензией, проявлением гордыни, за которым последует наказание. А в нашем ужасном мире есть только одно наказание. Мы можем только отсрочить его. Мы не способны излечить нанесенные нами самими раны, не способны излечить лихорадку планеты.

Две ночи подряд (или то, что мы именуем ночью в отсутствие более подходящего названия в мире, где цикл смены сна и бодрствования вывернут наизнанку) мы спали в импровизированных укрытиях. Сначала в заброшенном гараже рядом с бензозаправкой, где мы достали достаточно горючего для того, чтобы добраться до следующего пункта — до следующей заправки в окрестностях Перуджи.

Сон в гараже, то есть в постройке из листового металла, естественно, не дает того чувства защищенности, которое я испытал в заброшенном замке в Торрите Тибертине. В первую ночь нам удалось развести огонь в ржавом помойном ведре, использовав для этого картон, старые газеты и деревянные транспортные поддоны. По счастью, они не подверглись радиационному загрязнению. Здесь причиной разрушений послужила ядерная зима. Понадобятся века, быть может, тысячелетия для того, чтобы эти земли снова обрели зелень и голубизну, которыми были некогда знамениты. А сейчас вместо цветов лишь бесконечные оттенки серого.

Но голубой вернулся — во сне.

В голубом была женщина, которая уже снилась мне на станции Аврелия.

Этой ночью девушка печальна. На этот раз мне снова удается разглядеть только рот с прекрасными пухлыми губами и блеск ее глаз в тени капюшона. Но этого довольно для того, чтобы почувствовать себя в этом сне счастливым, как ребенок на руках матери.

Ее губы произносят мое имя. В ее устах оно звучит очень нежно.

На этот раз за ее спиной не море, а удивительный город. Здания будто сделаны из стекла или из сахарной ваты. Изумительные мозаики украшают фасады дворцов, достойных королей прошлого, дворцов, возвышающихся на берегах реки с хрустальной водой.

— Реальность больше не такая, как когда-то, — шепчет, как будто напевая, женщина, — но еще существуют чудесные места. Это место, где нет тени.

Она поворачивается вокруг себя, как в танце, и пространство завихряется вслед, разрушаясь, меняясь. Дворцы стали обрушившимися руинами, река высохла, а ее русло оказалось покрыто грязью, обломками и трупами. Но надо всем этим, как луч света, сияет улыбка женщины в капюшоне.

— Меня зовут Алессия. Ищи меня, когда приедешь в Город Света.

— А если я не смогу отыскать тебя? — бормочу я в растерянности.

— Тогда мне самой придется отыскать тебя.

Пробуждение ото сна грустно, как прощание. Как слова, которые я хотел бы сказать своим родителям, если бы мне удалось дозвониться до них в День Великой Скорби. Но в тот день телефоны были немы, и с тех пор остались немы навсегда. Те слова осколком тьмы в сердце застряли у меня в горле, навеки несказанные. Потерять девушку во сне было новым ударом, таким же болезненным.

Я думаю, сколько же может вынести человеческое сердце. Я хотел бы сейчас иметь с собой Евангелие. Искать успокоения в его страницах. Но книги слишком ценны, чтобы рисковать потерять их. Я должен искать слова в своей памяти, неточные, неполные. Решительно менее живые, чем мои сны.

Вторую «ночь» мы также провели в тесном пространстве при бензоколонке, обустроенном еще хуже предыдущего. Половины крыши не было, и нам пришлось латать ее листами металла и картона. Несмотря на то что было еще холоднее, чем в первую ночь, мы не решились развести огонь — как потому, что дым был бы заметен, так и потому, что не придумали, как контролировать пламя. Ведь крыша была сделана из картона. Так что капитан Дюран решил не рисковать.