Кадриль убийц - Эрве Жюбер

Невероятная сила подбросила людей и бочки в небо, открыв перед ними свободный проход. Мартино воспользовался этим и ринулся к свободной площадке. Дракон обрушивал на них ураганы огня. Они удалялись от пламени, брачного кортежа и безумия толпы.

Они катились по пустынной наклонной плоскости, не различая деталей. Показалась структура плоскости, потом пустота.

Они вылетели на мертвую и усыпанную камнями равнину. Мотоцикл медленно наклонился и упал на поверхность картины. Седоков отбросило на несколько метров. Мотоцикл по инерции пролетел дальше и уткнулся в стенку.

Они были живы и здоровы.

Колдунья поднялась, потирая ягодицы. Она не осмеливалась подумать, какого цвета они будут завтра. Пунцовыми или бледно-зелеными?

— Мы в святом Георгии? — спросил молодой человек, ощупывая череп и удивляясь тому, что еще жив.

Моргенстерн кивнула. Именно тот пейзаж, который она помнила по посещению. Но без святого и дракона. Мартино критически оглядел разбросанные повсюду останки человеческих тел.

— Очень бы хотелось вернуться в наш мир, — предложил он.

— Большинство голосов «за». Выход позади этой стенки.

Колдунья хотела дать коллеге пример, как что-то твердое уткнулось ей в спину. Она осторожно оглянулась. Святой Георгий величественно глядел на нее с высоты своего жеребца. Лицо его было полно презрения, а сверкающие латы потемнели.

Воитель поднял свое черно-красное копье. Сунул в кожаные ножны, висящие на правом боку коня, и придержал рукой. Жеребец не шелохнулся.

— Вы, — начал святой с сильным акцентом, обращаясь к колдунье, — вы быть пррричиной… — Он махнул в сторону лежащего мотоцикла и трупов. — Беспорррррядка?

Он напирал на «р». Слова словно вырывались из его глотки. Она не знала, что ответить. Однако святой не выглядел оскорбленным.

— Уже вас видеть. Пррропала. Фьють. Come una nuvola. Вы быть колллдунья.

Роберта ступала по яйцам стервятника. Святой воитель был, быть может, опаснее дракона, от которого они удрали.

— Мы убить колллдунья, — подтвердил Георгий, хватаясь за рукоять меча, лежащего в ножнах.

У них никогда не хватит времени перепрыгнуть через стенку. Они окаменели при виде рыцаря. Она всегда представляла себе Смерть… Смерть в таком облике — благородную, беспощадную, получеловек-полуживотное.

Конь заржал. Святой Георгий подозрительно посмотрел по сторонам. И без всяких объяснений удалился в противоположную сторону картины. Конь яростно бил копытом по камням. Роберта увидела принцессу Трапезунда, безмолвно сжавшуюся в своем уголке с выражением смирения и покорности на лице, нарисованном художником.

— Тс-с, Мартино.

Молодой человек последовал за колдуньей. Они перепрыгнули через стенку. Святой Георгий даже не поглядел в их сторону.

— Он выглядел разозленным, — сказал следователь.

— Вы, конечно, бросились бы мне на помощь, если бы дело пошло плохо?

Мартино не ответил. Вдруг воздух содрогнулся, и небольшое зеленое и мягкое здание приземлилось в центре равнины, подняв облако пыли.

— Мартино? Моргенстерн? — позвал Симмонс. — Где вы, милые червячки?

Молодой человек был готов покинуть картину тут же. Но Моргенстерн положила ему руку на плечо, удержав на месте.

— Поглядите на сцену, которая сейчас произойдет, — шепнула она ему на ухо.

— Я вас слышу! — прошипел Симмонс.

Он встал на задние лапы и вытянул голову в сторону стенки.

— Драго! — крикнул святой Георгий.

Химера повернулась в сторону того, кто позвал ее, и воитель бросился на нее с копьем наперевес. Острие вошло в глотку Симмонса, который от боли развернул крылья. Из его пасти потек ручеек крови, потом он превратился в реку, обагрившую грудь гигантской чешуйчатой собаки.

— Ну и дела, — пробормотал Мартино.

Оба следователя отступили и оказались перед картиной в Скуола далматинцев, едва освещенной луной. Святой Георгий и дракон перестали двигаться. Вокруг стало тихо.

Моргенстерн спросила себя, умер ли Симмонс в момент, когда его рисовали. Этот демон Карпаччо был способен подарить ему вечность на вершине мук, даже не убивая его… Но эти смелые рассуждения годились лишь для искусствоведов, вспомнила колдунья. Договоры были в ее руках. И это было главным.

— Ну и дела, — повторил Мартино, с трудом возвращаясь на родную землю.