Гимн Лейбовицу - Уолтер Миллер-младший

Стоя за лекторием в трапезной, чтец нараспев произносил объявления. В свете свечей белели лица множества монахов, которые неподвижно стояли за своими табуретами и ждали, когда начнется ужин. Голос чтеца гулко звучал в трапезной, высокие своды которой терялись в мрачных тенях над островками света на деревянных столах.

– Его преподобие отец аббат приказал объявить, что на сегодняшнюю вечернюю трапезу правило воздержания отменяется. Как вы, возможно, знаете, у нас будут гости. Всем монахам и послушникам дозволено присутствовать на сегодняшнем пиру в честь тона Таддео и его спутников. Разрешено есть мясо. Говорить во время трапезы – тихо! – не возбраняется.

В рядах послушников раздались негромкие звуки, похожие на подавленные крики радости. Блюда еще не принесли, однако вместо обычных мисок с кашей появились большие подносы – и этот намек на пиршество разжег аппетиты. Знакомые кувшины для молока остались в кладовой, а их место заняли лучшие чаши для вина. По полу разбросали розы.

Аббат остановился в коридоре и подождал, пока монах закончит читать. Он посмотрел на стол, накрытый для себя, отца Голта, почетного гостя и его спутников. Очевидно, на кухне просчитались. На столе восемь приборов. Три офицера, тон со своим помощником и два священника – это семь. Неужели отец Голт пригласил брата Корноэра сесть вместе с ними?..

Чтение объявлений закончилось, и дом Пауло вошел в трапезную.

– Flectamus genua^[73], – произнес чтец.

Ряды монахов в рясах по-военному четко преклонили колена, и аббат благословил свою паству.

– Levate^[74].

Монахи встали. Дом Пауло занял место за особым столом и оглянулся на дверь.

Голт должен был привести гостей. Раньше пищу приезжим подавали в гостевом домике, а не в трапезной, чтобы монахам не приходилось делить с ними свою скудную трапезу.

Когда пришли гости, аббат поискал взглядом брата Корноэра. Монаха с ними не было.

– Зачем восемь приборов? – шепнул он отцу Голту, когда они заняли свои места.

Голт с непроницаемым выражением лица пожал плечами.

Ученый сел по правую руку от аббата, остальные разместились ближе к концу стола, оставив место слева от аббата пустым. Он повернулся, чтобы пригласить Корноэра, однако чтец приступил к проскомидии раньше, чем дом Пауло поймал взгляд монаха.

– Oremus^[75], – сказал аббат, и ряды монахов поклонились.

Во время молитвы кто-то тихо проскользнул на место слева от аббата. Дом Пауло нахмурился, но не поднял взгляд, чтобы установить личность виновника.

– …et Spiritus Sancti, Amen^[76].

– Sedete^[77], – провозгласил чтец, и монахи стали рассаживаться.

Аббат неодобрительно повернулся к человеку слева от него.

– Поэт!..

Нежная фиалка экстравагантно поклонилась.

– Добрый вечер, господа, ученый тон, именитые гости, – торжественно произнес Поэт с улыбкой. – Что у нас на ужин? Жареная рыба и мед в сотах в честь воскрешения, которое предстоит нам? Или вы, господин аббат, наконец-то зажарили мэра деревни?

– Кое-кого я действительно хотел бы зажарить…

– Ха! – молвил Поэт и учтиво повернулся к ученому. – Тон Таддео, здесь превосходно готовят! Вам следует чаще к нам присоединяться. Полагаю, в гостевом домике вас кормили только жареными фазанами и скучной говядиной. Стыд и позор! Надеюсь, что брат-повар сегодня готовил с обычным пылом. Ах… – Поэт потер руки и с голодным видом усмехнулся. – Может, сегодня нам подадут ложную свинину и маис а-ля монах Джон?