Ассимиляция - Джефф Вандермеер

Потом тишина. Полное отсутствие каких-либо звуков. И в этой тишине вернулась ясность, закружила, глядя на него в упор, как левиафаны из сновидений, возможно, даже не понимая, что она защищает, внутри кого живет.

Но он-то знал, что теперь никогда этого не забудет.

И только позже, гораздо позже, послышались знакомые шаги и знакомый голос. Грейс, подбирающая книгу с пола, протянула ему руку.

– Идти сможешь?

Сможет ли он идти? Он чувствовал себя как старик, которого свалил с ног удар невидимого кулака.

– Да, идти смогу.

Грейс протянула ему книгу, он взял ее, поначалу нехотя.

– Надо добраться до площадки на лестнице.

В стене первого этажа зияла огромная дыра. В нее заглядывала ночь. Но маяк все же устоял.

– Да, до площадки.

Там он будет в безопасности.

Он никогда больше не будет в безопасности.

Он провалился в глубокую темную узкую расщелину сна, в котором бесконечно карабкался по крутому горному склону. Он испытывал острое физическое ощущение отдаленности от Земли, до которой было множество световых лет, понимание, что даже всезнайки-астрономы, ни сейчас, ни много позже не различат в небе эту крохотную пылинку – звезду, вокруг которой они сейчас вращаются. Дышать было трудно, и он все время старался вспомнить еще один отрывок из дневника Уитби, где этот человек восклицал поэтично: «Зона Икс была создана организмом, оставленным цивилизаций столь древней и продвинутой, столь чужеродной нам, и нашим намерениям, и нашим мыслительным процессам, что она давно опередила нас, опередила всё на свете».

И на этом фоне он почему-то не переставал задаваться вопросом, есть ли хоть какие-то свидетельства того, что он когда-то сидел на заднем сиденье мощной машины деда. Лежат ли где-то в Центре черно-белые снимки, снятые кем-то дальше по улице через лобовое стекло автомобиля или фургона? Инвестиция. Изъятие инвестиций. Начало всего. Ему снились скалы, и левиафаны, и падение в море. Но что, если левиафаны были в Центре? И эти неопределенные формы – всего лишь очертания воспоминаний, которые никак не удается припомнить, скрытые тем, что он помнит, но помнить не должен, потому что этого никогда не было? Прыгай, произнес чей-то голос, и он прыгнул. Два забытых дня в Центре, прежде чем ехать в Южный предел, слова матери о том, что он превращается в параноика… И все это давит таким тяжким грузом, и так трудно анализировать, словно его одновременно допрашивают и Южный предел, и Зона Икс.

Привет, Джон, – произнесла у него в голове какая-то версия Лаури. – Сюрприз.

Да пошел ты!

Ты это серьезно, Джон? А я-то думал, ты знаешь, в какую игру мы играем. Игру, в которую всегда играли.

Легкие налились тяжестью, дышать стало трудно. Грейс осмотрела его, перевязала локоть и сказала:

– Ушибы грудной клетки, огромный синяк на бедре, но все заживет.

Он лежал на одеяле, смотрел в потолок с облупленной краской, испещренный бликами от свечи, а потом спросил:

– Биолог… она правда ушла?

Этот левиафан, овладевший терруаром этого острова, сделавший его частью себя. С каждой минутой он находил все меньше смысла в этом «евангелии» от Уитби. Так неровно и часто бьется сердце. Так просто сконцентрироваться на этих трех страницах, поврежденных настолько, что приходится угадывать слова или разглаживать покоробившуюся бумагу, куда проще, чем на том факте, что над головой не должно светить солнце, что с неба в любой миг может сойти кожура, обнажив небосвод, не являвшийся ни одному человеку даже в сновидениях, эту невообразимую тяжесть, в глубине которой притаился зверь, защищая его от того, о чем больно даже думать.

– Да, уже давно ушла, – сказала Грейс. – И тебя тоже тут долго не было.

Она вместе с Кукушкой стояла у окна, что выходило на море. Кукушка, повернувшись спиной к Контролю, смотрела в ночь. Составляла ли она карту путешествий своего оригинала? Находилось ли сейчас то огромное существо в открытом море, на глубине, далеко отсюда? Или отправилось в другое, еще более отдаленное и невообразимое место? Он не знал, да и не хотел знать.

Когда Кукушка наконец обернулась к нему, тени легли на ее лицо с широко раскрытыми любопытными глазами и гаснущей улыбкой на губах.

– Чем оно успело поделиться с тобой, Кукушка? – спросил Контроль. – Что забрало? – Слова прозвучали язвительно, он этого не хотел, но все еще пребывал в шоке. И хотел, чтобы она поделилась с ним опытом и переживаниями.

– Ничего, Контроль. Ровным счетом ничего.

На чьей ты стороне? – спросил Лаури.

– На чьей ты стороне? – спросил он. Вот так, прямо, без обиняков, словно поддерживая позицию Грейс.

– Ну хватит! – воскликнула Грейс. – Довольно. Заткнись, мать твою! Это делу не поможет.

Но он никак не мог заткнуться.

– Неудивительно, что ты на взводе, Грейс. – Неудивительно, что ты нам не сказала.

– Биолог уничтожила конвой, – сказала Кукушка.

– Да, это она, – кивнула Грейс. – Но я была осторожна, сидела тихо, как мышка, чтоб ее не спровоцировать. Я знала, когда надо держаться подальше от маяка или от берега. Я знала, как спрятаться в лесу или найти какое-нибудь другое укромное местечко на острове. Иногда в небе появлялось что-то вроде предзнаменования. Вообще-то большую часть времени она проводит в море… или где-то еще. Иногда вылезает на сушу, в том месте, где встретила филина, потом продвигается дальше, сюда. Словно помнит. Чаще всего мне удается избежать встречи с ней.

– Помнит что? Это место?

– Не знаю, что она там помнит, а что – нет, – ответила Грейс. – Знаю одно: ее привлекло сюда ваше присутствие. Ей любопытно.

– Мы можем поступить так же, как биолог, – сказал Контроль. – Оставаться здесь. Быть начеку. Пережидать ее появление. А в конце концов просто сдаться. – Он провоцировал их, подстрекал.

Но Кукушка тут же отрезала:

– Она заработала право выбирать свою судьбу. Заработала это право.

– Мы не она, – сказала Грейс. – Не хочу становиться ею или чем-то вроде нее.

– Но, Грейс, разве не именно этим ты сейчас занимаешься? Выжидаешь? – Ему хотелось знать, насколько хорошо Грейс приспособилась к жизни на острове рядом с чудовищем.

– Не совсем так, Контроль. И вообще, чего ты от меня хочешь? Скажи, что я должна сделать, и я это сделаю! – Она перешла на крик. – Думаешь, я хочу сидеть здесь и ждать смерти? Думаешь, мне это нравится? – Тут пришла мысль, что Грейс воспользовалась списком средств, вызывающих боль, что это измученное выражение лица, эта худоба вызваны не только соседством монстра.

– Тебе нужен выход, – сказала Кукушка.

– Какой выход? Дырку на дне моря, которой, может быть, уже и нет?