Неистовые джокеры - Лианна С. Харпер

— Где?

— В школе в Филадельфии.

Они немного помолчали, потом такисианин спросил:

— Ну и как тебе?

— Очень похоже на Моцарта.

Между изогнутыми бровями Тахиона прорезалась тонкая морщинка, и он зажмурился, словно от боли.

— Какой удар!

— О чем ты?

— Ни одному творцу не понравится, если его назовут неоригинальным.

— О, извини…

Он вскинул маленькую ладонь и ухмыльнулся.

— Даже если он сам знает, что это так и есть.

Она поменяла местами листы, и вновь руки запорхали над клавишами.

— Может, и неоригинально, зато мило.

— Спасибо. Мне приятно, что мое скромное произведение пришлось тебе по душе, но давай лучше исполним творение истинного мастера. — Мне так нечасто попадаются те, с кем я могу предаться… — он выдержал паузу и метнул на нее озорной взгляд, — музицированию.

Такисианин быстро пролистал кипу нот и вытащил бетховеновскую сонату до мажор для скрипки и фортепиано — так называемую «Весеннюю сонату».

Она смотрела, зачарованная тем, как его маленькие изящные руки ласкают лакированное дерево скрипки — то подтянут одну струну, то извлекут одинокую дрожащую ноту из другой.

— На чем будешь играть? — спросила она, указывая на рояль и на скрипку.

— У меня нет выбора. Я неравнодушен к ней. — Тахион снова погладил деревянную деку. — Она долгие годы удерживала меня от окончательного падения.

— Прошу прощения?

— Давняя история. Настроимся?

Вибрирующее «ля» прозвучало в комнате, сопровождаемое переливчатым голосом скрипки.

— Господи, что это? Страдивари?

— Куда мне. Нет, это Нагивари.

— А, тот самый химик из Техаса, который полагает, будто раскрыл секрет кремонской школы?[11]

Он опустил скрипку и улыбнулся ей.

— Ты просто прелесть. Интересно, есть хоть что-нибудь, о чем бы ты не знала?

— Предполагаю, таких вещей множество.

Он коснулся губами уголка ее губ, скользнул по шее, и его теплое дыхание ласково защекотало ей кожу.

— Так мы играем?

И она со смущением и злостью на себя отметила, что голос у нее срывается.

Они заиграли в унисон — скрипка запела, сначала на одной ноте, затем зазвучала серией переливов. Женщина эхом повторила музыкальную фразу, и время замерло, а реальность отступила куда-то далеко. Двадцать минут чистой гармонии и гениальной музыки. Двадцать минут без единого слова, мысли и заботы. Тахион полностью погрузился в музыку: глаза закрыты, ресницы трепещут на выдающихся скулах, медно-рыжие волосы разметались по скрипке, тонкое лицо сияет радостью.

Рулетка сложила руки на коленях и уткнулась взглядом в клавиши, а такисианин все так же молча положил скрипку в футляр. Мгновение спустя его руки опустились ей на плечи — точно две робкие птички, готовые вот-вот сорваться и улететь прочь.

— Рулетка, ты… ты вызываешь у меня такие чувства, каких я не испытывал уже много-много лет. Я очень рад, что сегодня ты решила прогуляться по Генри-стрит. Быть может, это случилось не просто так.

Она с каким-то отстраненным интересом наблюдала за собой — как сжались ее пальцы и побелели от напряжения костяшки.

— Ты снова ищешь во всем тайный смысл.

— Мне казалось, ты говорила только, чтобы я не вздумал искать у тебя утешения.

— Ну, так прибавь еще и поиски смысла.

Она заглянула под панцирь, который скрывал ее эмоции, и обнаружила под ним панику, нарастающую в такт участившемуся сердцебиению. Обратилась к своей душе и обнаружила кровоточащую рану. А еще — страх, ненависть, чувство вины, сожаление и безысходность.

Это все он виноват!

— Идем в постель.

Удивительно, как бесцветно прозвучали эти слова, за которыми крылось столько боли.

* * *

Если бы он спустился под землю, на дорогу ушло бы куда меньше времени. Джек с грохотом переступал по железным ступеням лестницы, ведущей на станцию. Первый уровень, второй, третий. Не многие люди, за исключением ремонтных рабочих, когда-либо бывали на четвертом уровне. Он открыл безымянную железную дверь и очутился в эксплуатационном туннеле, ведущем с запада на восток. Тусклые лампы в маленьких проволочных клетках горели пронзительным желтым светом, образуя вдоль коридора маленькие островки освещенности. Ботинки увязали в грязи.

Приятно было шагать, не подлаживаясь под бесчисленные толпы праздных прохожих, путающихся под ногами. Джек взглянул на часы — и не поверил своим глазам. Шел всего лишь третий час. А ему-то казалось, будто он ищет Корделию уже целую вечность. Вернее сказать, он совершенно потерял счет часам и минутам. А вдруг он попусту тратит время? Может, лучше связаться с Розмари, разыскать Вонищенку, позвонить в полицию или еще что-нибудь… Нужно смотреть по сторонам, а не думать.

Туннель резко поворачивал, и когда он завернул за угол и наткнулся на кого-то, со всех ног удиравшего в противоположном направлении, то сначала получил мимолетное впечатление темной фигуры. Потом разглядел один-единственный гигантский глаз посреди лица, монокль, блеснувший в тусклом свете…

— Сукин сын! — выругался тот и замахнулся на Джека.

Красное пламя вырвалось из его кулака, рокочущая волна болезненного звука ударила в барабанные перепонки, и он услышал, как что-то прожужжало над головой и угодило в бетонную стену коридора. Щеку обдало цементной крошкой. Боль пока еще не дошла до него.

— Эй! — закричал Джек.

Он упал на дно туннеля, и эпинефрины[12]взяли верх. Теперь им владели одни инстинкты. Все накопившееся напряжение этого долгого дня, все отчаяние от бесплодных поисков, накатывавшее волнами желание убить кого-нибудь — переплавились в критическую массу. Кроме того, он был голоден. Очень голоден.

— Придурок! Отцепись от меня! Сдохни!

Темная фигура опустила пистолет. Еще один выстрел. Джек увидел россыпь искр — пуля угодила в стальную опору.

— Ты что творишь? — вскрикнул он, — А-а-а!