Смерть цвета бейсик - Александр Прост

Двое суетливых коротышек (я отчего-то думал, что из прокуратуры, хотя не могу точно припомнить, представлялись ли они) поставили меня лицом к стене и, впав в раж, истерично орали, бегая вокруг, чуть не подпрыгивая, а может даже, и в самом деле подпрыгивая. От сонного отупения я простоял так минут пять, потом опомнился и сел обратно на стул. Один из них вопил неразборчивое, наклонясь так близко, что я, пожалуй, мог бы цапнуть его за нос, но вместо этого только поморщился и пожаловался на летящую слюну. Коротышка разом замолк, очень по-детски надулся, и меня вывели. Ночь тянулась без всякой системы. Меня запирали в камере, чтобы через двадцать-тридцать минут забрать. Камера была всякий раз другая, то обжитая парилка под трубами, то общие камеры, тоже вонючие, гудящие ропотом недовольных и разбуженных постояльцев. Обошлось, впрочем, без предполагаемого насилия, ропот постепенно затихал, я находил уголок присесть, и меня забирали снова. Одна камера отличалась от прочих, небольшая, всего на две койки, свет сочился из коридора сквозь решетчатое оконце на двери. Человек на кровати монотонно и странно стонал, его стоны больше всего походили на звуки, издаваемые некоторыми женщинами во время секса. Привыкнув к полутьме, я разглядел на полу темное пятно, разлившееся на половину камеры — кровь натекла из стонавшего. Я попробовал привести его в чувство, а когда ничего не вышло, перевернул набок, чтобы бедолага не захлебнулся собственной кровью. Было ли соседство случайным, или мне угрожали? Выматывали без конкретной цели, или собирались особенно жестко насесть к утру? Гадать было бессмысленно, а может, и вредно — легко соблазниться расслабляющим утешением.

Будущее сейчас определяло слишком много разнонаправленных сил. Меня отобрали у Кеши, словно аппетитную кость у собаки, и, если я правильно понимаю служивых, репутационный ущерб для него болезненней коммерческого. Старослужащие упыри-комитетчики, конечно, счастливы его осечке. Дядя Миша, не жалея связей и денег, старается меня вытащить, в этом я уверен. Зачем американцам публичность, может разъясняться по-разному.

Для действующей администрации убийство Сандерса (кстати, на редкость симпатичного и толкового дядьки) стало ножом в спину. Выяснилось, что высокопоставленного чиновника можно у нас легко прикончить в самом охраняемом месте. Абсолютное фиаско многолетней политики, еще и в преддверии выборов. Официальному мейнстриму остро необходимо сейчас покарать всех виновных, вернее сказать, убедительно продемонстрировать наказание. Однако американцы ведь не бескорыстные рыцари ордена звездно-полосатого орлана, а живые люди с частными интересами. Значит, есть заинтересованные в еще большем провале, в арестах невинных, в вымогательстве, в распиле состояния дяди Миши, в общем, в нечистоплотной суете вокруг трупа Сандерса и скандальных расследованиях СМИ стран паназиатского диалога. Вдобавок, действуют и наши, и американцы, завязанные на меня по делам и опасающиеся моей болтливости.

Даже понимая мотивы, нельзя предсказать действий и последствий. Насколько Кеша готов сопротивляться нынешнему решению, искать поддержку по своим американским связям? Кто-нибудь из связанных со мной лично может решить, чего уж тут, что меня и проще, и надежней убить, чем вытащить. При таком количестве заинтересованных события могут развиваться совершенно произвольно, причем, скорее всего, результат разнонаправленного давления будет невыгоден всем без исключения.

Оставалось радоваться маленьким текущим радостям: калечить меня пока не собирались. Дважды начинали не то чтобы бить, а так, скорее пихать. Я отвечал агрессивно, насколько мог, и они отступали, не обостряли. Надо думать, получили приказ все выяснить, но без рукоприкладства. Начальство любит отдавать принципиально неисполнимые приказы, кому как не мне это знать, я ведь и сам начальник.

Под утро меня запихали в довольно комфортабельный автобус с наглухо затемненными стеклами. За долгие годы, прошедшие с тех пор как я в последний раз имел дело с уголовной юстицией, специализированный транспорт заметно прогрессировал. Сидения, установленные внутри клетки для арестантов, были даже оборудованы ремнями безопасности, а на перегородке, отделявшей от водителя, висел большой экран, сейчас, правда, выключенный. Под экраном было крупно выцарапано ВНЖТ, на К творческий порыв, видимо, пресекли конвоиры.

Меня высадили в пустом внутреннем дворике. Было еще зябко, но день обещал задаться. Стояло уже не слишком раннее утро, свет не падал еще во двор напрямую, только отраженное солнце играло в зарешеченных окнах верхних этажей. Меня неторопливо провели по узкой лестнице и серому коридору без окон. Было темновато, грязным плафонам едва хватало сил осветить самих себя. Дойдя до двери с грубо намалеванной большой четверкой, один из конвоиров потыкал в коммуникатор на запястье. Замок щелкнул, что-то со скрипом провернулось и зажужжало. Дверь откатилась сантиметров на пятнадцать и остановилась. Жужжание становилось все громче и выше, пока не перешло в визг. Полицейский дважды саданул ногой. Дверь дернулась и с мягким шлепающим звуком откатилась в сторону.

Открылся стеклянный аквариум, расположенный в зале суда. Двое в форме обменялись с конвойными кивками. Конвоир и один из встречавших повозились с коммуникаторами, снова обменялись кивками и, так и не сказав ни слова, приведшая меня пара вернулась в коридор. Когда дверь захлопнулась, охранник еще потыкал в экран, наручники расстегнулись, я передал их через окошко. Надо сказать, очень кстати, запястья были сбиты совершенно.

Кроме меня в клетке и пары охранников рядом, вторая пара полицейских скучала возле огромной парадной двери. Когда нас осталось пятеро, считая меня, полицейские, словно по команде, разложили разномастные, явно личные коммуникаторы, и, глядя в пустоту, начали водить большими пальцами по сенсорным экранам, наклоняя, сгибая и скручивая корпуса телефонов.

Больше всего это напоминало работу крановщика, водопроводчика или сварщика, удаленно управляющего работой робота. Для удобства и повышения безопасности вместо дисплеев в таких случаях используют контактные линзы. Я сперва удивился и только спустя несколько секунд понял, что великовозрастные балбесы дуются в онлайновую компьютерную игрушку, судя по отрывочным репликам и междометиям, имитирующую воздушный или космический бой.

Делать было совершенно нечего. Я из озорства попросился сразиться вместе, но они не отреагировали, только один невидяще посмотрел сквозь меня. Некоторое развлечение доставила столешница, наглухо приделанная в аквариуме. Столешницу, включая выключенный встроенный дисплей, плотно покрывало творческое наследие поколений арестантов. Кроме неизбежного ВНЖТК, исполненного трехцветно, и «Зенит — чемпион!», тут была обширная коллекция изображения гениталий, как схематических, так и весьма художественных, грубые названия изображенных органов, крупный и умелый эскиз церкви с множеством куполов. Были и текстовые сентенции, полные философских и жизненных наблюдений, иногда довольно загадочные. Например, «Куба — сука». Что сделал неизвестному автору далекий остров? Или «Куба» — кличка уголовника?

Двери распахнулись, в зал зашли десятка полтора мужчин в форме и в строгих костюмах, они оживленно переговаривались между собой. С большинством из них я встречался уже на допросах. Телефоны мгновенно исчезли из рук охранников, теперь они стояли по сторонам двери и моей клетки с самым молодцеватым видом, старательно выкатив глаза. Позади вошедших блеснули очки Гриши Кетмана. Несколько мундиров и один костюм развернулись, негромко втолковывая охранникам что-то с моего места неразборчивое. Те перекрыли вход и выставили из зала Гришу, пухлого паренька из нашего юридического департамента, знаменитого адвоката по уголовным делам, партнера большой юридической компании, обслуживающей нас, еще каких-то смутно знакомых. В коридоре бурлила толпа, виднелись профессиональные камеры, кто-то пытался снимать поверх голов.