Сохраняющая машина - Филип Киндред Дик

Брискин достал из стенного шкафа крошечной студии пальто и начал одеваться, Не было смысла оттягивать возвращение на Землю, тем более что полет предстоял долгий и утомительный.

— Так ты что, вообще не вернешься в эфир? — спросила не отстававшая от него ни на шаг Пегги. — Даже не закончишь эту передачу? Нет.

— Но ведь Юницефалон скоро кончит, и что тогда останется? Пустой экран? Знаешь, Джим, уходить подобным образом… я не верю, что ты так сделаешь, это просто на тебя не похоже.

Брискин остановился в дверях студии.

— Ты же слышала, что он там говорил. Что он мне приказал.

— Никто никогда не оставляет экран пустым. Природа не терпит пустоты. И если ее не заполнишь ты, это неизбежно сделает кто-нибудь другой. Смотри, Юницефалон уже уходит из эфира. — Пегги. указала на монитор. Цепочка слов остановилась. Еще мгновение, и экран снова превратился в тусклый серый прямоугольник. — Это твоя ответственность — да что там я рассказываю, словно ты сам не понимаешь.

Брискин повернулся к Эду.

— Так мы что, снова в эфире?

— Да Эта штука наговорилась, во всяком случае — на какое-то время. — Эд замолк и не нуждающимся в пояснениях жестом указал на освещенную софитами сцену.

Как был, в пальто, засунув руки в карманы, Брискин встал перед камерой, улыбнулся и сказал:

— Перерыв закончился, и мы снова вместе, дорогие друзья, не знаю уж — надолго ли. Так что продолжим.

Эд Файнберг включил запись оглушительных аплодисментов; Брискин вскинул руки, призывая несуществующую аудиторию к тишине. — А нет ли у кого-нибудь из вас на примете приличного адвоката? — вопросил он саркастически. — Если есть, сведите нас с ним, и поскорее, пока ФБР сюда не добралось.

Как только замер голос Юницефалона и экран телевизора потух, Максимилиан Фишер повернулся к своему двоюродному брату Леону и горько сказал:

— Ну вот я и отставлен от должности.

— Да, Макс, — тяжело вздохнул Леон, — вроде как так оно и есть.

— А заодно и ты, — отметил Макс. — Тут уж все будет подчищено, можешь быть уверен. «Аннулируется». — Он скрипнул зубами. — А ведь это даже и оскорбительно. Неужели ж он не мог сказать уходит в отставку!

— Думаю, у него это просто такая вот манера выражаться, — успокоил его Леон. — Да ты не расстраивайся, Макс, не заводись, тебе нельзя, с твоим-то сердцем. И не забывай, что ты сохранил свою резервную должность, а это главная резервная должность, какая только есть, — Резервный президент Соединенных Штатов. А что тебя избавили ото всех этих усилий и заморочек, так это ты просто счастливчик.

— А вот интересно, дозволяется мне закончить этот ужин или нет? — сказал Макс, поглядывая на поднос с едой; отставка мгновенно вернула ему исчезнувший было аппетит. По размышлении экс-президент остановил свой выбор на сандвиче с курятиной и разом отхватил от него весьма солидный кусок. — Мой он, и все тут, — решительно пробубнил он набитым ртом. — Я же все равно должен и жить здесь, и питаться регулярно — верно?

— Верно, — поддержал брата юридически подкованный Леон. — Это предусмотрено в контракте, который наш профсоюз заключил с Конгрессом, помнишь, как это было? Зря мы тогда, что ли, бастовали?

— А все-таки приятно мы тут пожили, — констатировал Макс, успевший уже покончить с куриным сандвичем и перейти к эгногу[10]. Но скинуть со своих плеч тяжелую обязанность принимать ответственные решения было еще приятнее; он глубоко, с облегчением вздохнул и откинулся на высокую гору подушек.

«А с другой стороны, — думал он, — мне вроде как нравилось принимать решения. В смысле, что это вроде как… — ему потребовалось большое усилие, чтобы поймать ускользающую мысль, — вроде как совсем по-другому, чем сидеть в резерве или на пособии. В этом было что-то такое… Удовлетворение, — разобрался он наконец. — Удовлетворение, вот что я получал. Вроде как я что-то свершал».

Прошли какие-то минуты, а Максу уже недоставало этого чувства, ему казалось, что из него словно что-то вынули, словно все окружающее стало вдруг бессмысленным, ненужным.

— Леон, — сказал он, — а я совсем не отказался бы побыть президентом еще месяц. Мне нравилась эта работа. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, — пробубнил Леон, — пожалуй, понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, — отрезал Макс.

— Я стараюсь, Макс, — обиделся Леон. — Честно.

— Не надо было мне давать им волю, — горько посетовал Макс. — Позволять, чтобы эти инженерышминженеры латали своего драгоценного Юницефалона. Нужно было притормозить этот проект хотя бы на время. На полгода там или больше.

— Да что там теперь говорить, — вздохнул Леон. — Поздно, раньше надо было.

«А поздно ли? — спросил у себя Макс. — Ведь с этим Юницефалоном 40-Д всегда может что-нибудь случиться. Несчастный случай».

Он обдумывал эту идею, параллельно вгрызаясь в обширный кусок яблочного пирога, покрытый толстым ломтем сыра. Если считать знакомых, способных устроить подобную штуку — и не раз доказавших свое умение на практике, — так это и пальцев не хватит…

«Серьезная, почти неустранимая поломка, — думал он. — Как-нибудь ночью, когда все уже спят, и во всем Белом доме бодрствуем только мы, он и я. Пришельцы сумели, а мы что, глупее?»

— Ты смотри, Джим-Джем Брискин снова в эфире! — воскликнул Леон, указывая на телевизор. И правда, там ослепительно сверкал знаменитый, до боли знакомый рыжий парик, и Брискин выдавал нечто до колик смешное, а в то же время и глубокомысленное, нечто такое, что заставляет задуматься. — Ну, вообще, — сказал Леон. — Он же там насчет ФБР прикалывается, и это теперь, после всего этого. Этот мужик, он вообще ничего не боится.

— Отстань, — отмахнулся Макс. — Я думаю. Он подошел к телевизору и выкрутил звук до упора.

Мысли у Макса были очень серьезные, и он не хотел, чтобы что-то его отвлекало.