Колесо в заброшенном парке - Борис Тараканов

— И что же дальше? — поторопился вставить Вовка. Он боялся, что повествование в любой момент может прекратиться.

— Дальше? — Харченко сверкнул глазами. — Дальше Антонио был вынужден спасать свое творение. Он восстановил его по партиям, которые копировщик Франческо расписал для всех инструментов и для хора. Потом три дня Антонио добирался до замка своего тайного благодетеля Роскони. После этого следы оратории были утеряны.

— Совсем? — непроизвольно вырвалось у Стаса.

— Как знать… В тот же год Виральдини изгнали из музыкального приюта для мальчиков. Был какой-то скандал. Возможно, на Виральдини пытались повесить то, что его интерес к мальчикам носил не только музыкальный характер. Ну, сами знаете, как это делается… Однако через два года его уже буквально умоляли вернуться.

— Наверное, это была обычная клевета? — сказал Вовка.

— Вне всякого сомнения! Но охота за ораторией продолжалась. Она до сих пор продолжается… Хоть партитуру и нашли, и даже успешно исполняют. Охота идет за Тайным Знанием… Кто-то очень хочет вечной молодости. Но не ее Антонио зашифровал…

— А что же тогда?

— Вам-то что за дело!

Стас и Вовка растерялись. Первым нашелся Стас.

— Да нам, в общем-то, ничего… Просто вы заинтриговали нас своим рассказом. Согласитесь, это естественный интерес.

Харченко пожал плечами, налил себе еще водки и посмотрел в рюмку сверху, словно оценивая глубину.

— Не многовато ли вам… — сказал Вовка, но Стас прервал его, снова пнув под столом носком ботинка.

Опрокинув рюмку, Харченко утерся салфеткой и сфокусировал взгляд на кружке пива.

— Никто всерьез не пытается найти ключ к этой тайне. Никто ничего не воспринимает всерьез. Но я найду… Верите?! — он резко вскинул голову.

— Конечно-конечно, — поспешил успокоить его Стас. Вовка энергично покивал.

— А все эта стерва! Это она сломала ему жизнь и загнала в могилу!! — в тишине ресторана слова Харченко прогремели как гром небесный. Официанты то и дело оборачивались в сторону столика, где сидела забавная троица.

— Пьяный бред… — полушепотом сказал Вовка. — Стас, пошли отсюда.

— Погоди… Алексей, кто сломал ему жизнь?

— Джирони! Анна Джирони, эта вавилонская блудница, совратившая монаха! Она думала, что гениальность Антонио уйдет вместе с его девственностью. Но как она просчиталась… — Харченко рокочуще отрыгнул. В глазах его засветился недобрый огонек. — Она хотела выведать тайну, полученную им от ордена. Но он держался молодцом… Молодец, старина Антонио! Зашифровал тайну, да не сказал ей ключ!!

Он засмеялся, потянулся к графину с водкой и неловким движением опрокинул себе на штаны кружку с остатками гиннеса.

— С-сука… — процедил он сквозь зубы, отряхивая штаны.

— Пошли, Вов, — тихонько сказал Стас.

Оба неловко поднялись.

— Сколько мы вам должны? — участливо поинтересовался Вовка.

Харченко поднял на него мутные глаза.

— Я же сказал, что обо всем позабочусь.

— Спасибо за пиво и беседу. Мы много почерпнули для себя.

— Вы не поняли главного! — почти крикнул Алексей. — Она вернулась! Она вернулась в этот мир, чтобы наконец заполучить тайну Антонио!! Она не оставит его в покое, пока не получит то, что ей надо!

Харченко уронил голову на руки и вдруг заплакал навзрыд.

Вовка и Стас, не сговариваясь, молча покинули ресторан. Официанты проводили их понимающими взглядами.

Дождь уже кончился. На солнце весело сверкали лужи, в небе висела бледная радуга.

— Надо же… — сказал Стас, глядя вверх. — Радуга в центре города. Нечастое явление…

— Ага… — рассеянно ответил Вовка. — Стас, по-моему, он окончательный псих.

— Похоже на то. До Виральдини он плотно занимался творчеством Шостаковича. А потом резко переключился на Виральдини. Кто-то сказал, что под музыку Шостаковича хорошо сходить с ума. Думаю, Харченко — яркий тому пример.

— Возможно. Но, в данном случае, нам это на руку, тебе не кажется?

— Пожалуй… Как бы цинично это ни звучало. Чувствую, опыты доктора Безековича не прошли для него даром.

Друзья двинулись вверх по Петровке.

— Надо же было добровольно отдать себя на такой эксперимент…

— Смотря что этот Безекович ему пообещал.

Помолчали. Гнетущее впечатление от встречи с Харченко постепенно вытеснялось солнечной погодой и осознанием того, что на дворе все-таки лето. А лето, как известно, кончается не скоро.

— Харченко, конечно, человек интересный… Но из его бреда я почти ничего не вынес.

— Вов… — Стас как будто взвешивал слова. — У меня такое чувство, что он не бредил.

— Да ну? — усмехнулся Вовка.

— Нет, бредил, конечно. Но… Ладно, я все обдумаю, тогда вынесу вердикт.

Вовка посмотрел на золотящийся в лучах солнца купол Высокопетровского монастыря, затем перевел взгляд на противоположную сторону улицы. Там слабо светилась реклама букинистического магазина. Внезапно ему в голову пришла идея.

— Слушай, ты говорил, что Харченко писал книгу?

— Да. Он ее почти написал.

— Вот бы почитать…

Стас повернулся к Вовке и на одесский манер поинтересовался:

— Вальдема-ар! Ну, ты же не хочешь все-таки сказать, шо мы ее таки немножко своруем, я тебя спрашиваю!

— Смеяться можно? — Вовка слегка обиделся.

— Ладно, не дуйся. Я же пошутил.

Вовка поддел носком ботинка лежащую на тротуаре алюминиевую банку из-под какой-то газировки и отправил ее в сторону ближайшей урны. Достав из кармана визитную карточку, он прочитал:

— Alex Kharchenko, musicologist… Я вот подумал, а что если через пару дней позвонить и попросить разрешения почитать копию. Думаю, он не откажет. Главное, не дать ему опять нажраться.

— Ну-ка, дай-ка сюда визитку. Надо же: «мьюзиколоджист»… — Стас вернул карточку Вовке. — Идея интересная. Только лучше встретиться с ним завтра. Пока он нас не забыл. Выслушивать все это девственное музыколожество второй раз я не собираюсь.

Из Дневника Антонио Виральдини

Апрель 1741.

Господь, в милости Своей, позволил мне (понять — <зачеркнуто>) подсмотреть в щелочку, как устроен мир, чуть приподнять завесу над тайной Законов Мироздания. Как мог, я постарался выразить это. Неужели люди не почувствуют, как прекрасен и гармоничен наш мир, услышав мою музыку?

Я прожил тридцать шесть лет. Денег не нажил, славы не добился, Родину потерял. Те, кто знал меня когда-то, отвернулись от меня… Умереть сейчас — самый простой выход, но я не имею права на него, я должен жить. Немногое сделано, но многое из того, что хочется успеть сделать, уже обдумано, и только ждет своего часа, чтобы воплотиться в нотах…