Эпохи холст – багряной кистью - Александр Плетнёв

Ныне внешний вид совсем срамота – кто в чём, с миру по нитке.

И офицерский состав – просто никакой в ряду эстетики!

Кои, кого на «Ямал» списали, в их же иноземной одежонке (когда там выдавали чего сухое, да так и не потребовали обратно). Кто в трофейном с «Кресси» (тут ещё статский из Петербурга лютовал запретом), предупреждая – не приведи кому в «английском» на берег сойти под иностранные взгляды с судов приарестованных.

За бытовой мелочовкой отправили особую команду по всей форме едва ли не строем, во главе с боцманом и ревизором, закупая по длинному списку.

Другое дело, что Петропавловск большим и необходимым ассортиментом похвастать не мог, особо для господ офицеров.

* * *

Беглец с ледокола стоял «вольно», с лёгкой улыбкой и глазами, обещающими много чего… ох, много!

Тех ответов на те вопросы, что беспокойно жалили на «красном ледоколе» с названием «Ямал», бросались в глаза инородностью технического исполнения мерцающих экранов, глубиной и качеством радиотелефонной связи!

И других диковин… с уверенной догадкой – «так не делают нигде в мире, такого не сделают нигде в мире». Но, чёрт побери, не смея спросить, наткнувшись на «предупредительное» наместника и «категоричное» статского чина: «Вопросов не задавать, лишнего на сторону не болтать, все домыслы, капитан 1-го ранга, будьте любезны оставить при себе!»

Беглец… конечно, это был человек с ледокола – эти странные, манящие тайной люди. Странный, манящий тайной корабль.

Тайны – это дела статского и…

Его бы (такого необъяснимо секретного, глядящего с многообещающей улыбкой) сразу к статскому свести, но… Но не гнаться же за «Камчадалом», когда уж сутки прошли.

Тем более, формально в подписке «о неразглашении и соблюдении» подобного не предусматривалось. Подумаешь, какой-то беглец, подумаешь, с какого-то судна.

Впрочем, покривив душой, пунктик в гербовой бумаге всё же был: «…и все, что будет у офицеров, либо нижних чинов артефактного найдено, подлежит всенепременному изъятию» и т. д. с представлением под опись всё тому же статскому.

Ещё приписочка: «…либо подлежит уничтожению при невозможности…»

И когда трюмный старшина выставил на стол рюкзак:

– При нём нашли… чудны там безделушки.

А он (беглец) сразу, беспокойно:

– Осторожно!

Там… одного взгляда хватило!

Сломленный магией невероятных загадок, уж и не помышляя о другом, каперанг принял для себя неоднозначное решение:

– Спасибо, братцы. Можете быть свободны. Всем язык держать за зубами. Оказией чаркой отблагодарю.

Когда потомок (что уж, «карты на стол» – потомок!) раскрыл свой чудо-прибор с экраном…

Когда Евгений Иванович справился с полушоком…

Когда выслушал, увидел, снова выслушал и снова увидел, осмыслил… и всё-таки впал в ступор!

И пусть не покажется странной эта формулировка – «полушоком»!

Что ни говори, совсем полной оторопелости не было, откровения потомка легли в подготовленную почву. Несмотря на сонмы дел, вспоминая все подробности и мелочи, подмеченные в рубке ледокола, капитан 1-го ранга раз за разом возвращался к неспокойному вопросу: «Кто это были и что это было?»

Выдумывая самые смелые гипотезы.

А когда в копилочку подозрений легла одна монетка, «подозрения» почти превратились в «прозрение». В невероятную и пока несмелую «догадку»!

Монетку с годом чеканки 2015 принёс озадаченный гальванёр Савельев:

– Энто, вашбродь, я сыскал в одежонке заморской, что нам на сухое выдали, когда из воды на ту красную махину вытягнули, спаси господи.

– Это ты правильно сделал, братец, что мне её принёс. Вот тебе обещанная «синенькая» за сознательность и дисциплину^[23]. Более никто ничего не находил?

– Никак нет. И я… и то случайно ущупал. За подкладкой в дырочку провалилась.

И всё равно!

Стоило подумать обо всём этом здраво, ум за разум заходил!

Он всё пытался этому подыскать сравнение: вот как будто прийти в церковь на воскресную службу, а Иисус вдруг бы ожил с креста и стал вести беседы лично, вместо батюшки.

Всё равно – несоизмеримо! Иначе!

Между тем беспощадный потомок продолжал, решив совсем убить фактами!

И ведь убил! Выложив обстоятельства последнего боя… в той, другой, жизни.

Разъяснив, что изменило реальность. И кто изменил.

И как бы оно было бы, если бы…

Показав списки: «…погибших на крейсере „Рюрикъ“ 1-го августа 1904 года».

Где приговором: «Трусов Евгений Александрович, командир корабля капитан 1-го ранга, смертельно ранен в боевой рубке». Это именно то, что ввело в ступор.

Потому что поверил. Потому что чувствовал, потому что приходили бредовым видением сны. Потому что ощутил, что смерть коснулась… не жаром взрывчатки и резью осколков, не холодом волн увлекая на дно. Хотя и это всё было. Она, щерящаяся костяшным оскалом, будто за спиной постояла и отступила до поры.

Пришелец же из далёких далей в довесок «обрадовал»… печально, тревожно, проникновенно: «Только вы теперь осторожно. Ткань истории она упрямая. Вам теперь поберечься надо!»

Да неужели! Чтобы Трусов труса праздновал?!

И если ещё оставались сомнения – за сутки «Камчадала» догнать и сдать «беглеца-потомка» со всеми артефактами статскому от греха и к чёртовой матери! То теперь!..

И что нам теперь всё жандармское отделение – голубые мундиры?

Что они нам и что мы им? Когда тут такое!

* * *

Над заливом лёгкое парение. «Лена» едва хлюпает боками, не колыхнётся.

Вадик Тютюгин дымил местной папироской, облокотившись на планширь, с удовольствием втягиваясь, уже привыкнув к крепости табака.

Очарование… нет, не начала двадцатого века – здесь ещё вся середина «девятнадцатого»!

Уже цивилизуемый, но всё ещё дикий край. А на его взгляд так и по-прежнему полная экзотика прошлого века. Прошедшей эпохи, в которую теперь надо будет вливаться, вживаться, вгрызаться. И хорошо, что не с бухты-барахты, а постепенно.

И корабль лишь малая частичка этого мира, своего рода тренировочный полигон. Чтобы плавно приноровиться к быту, к местной гигиене – надолго ли ему бритвенных станков хватит, да носков нормальных, да и ещё всякой всячины из личных запасов?

Но главное приучиться к людям, к манерам речи, к этикету… тому же столовому, чтоб в кают-компании не стыдно было появиться.