Капитан Филибер - Андрей Валентинов

Ствол «номера один» уже упирался в его висок. Получилось как-то неожиданно просто. «Синдром шлема» — никаких сомнений, никаких комплексов — чистая реакция.

— Отпусти…

Осознал? Еще нет, рядом, возле самого тамбура, в узком коридоре, в загаженных купе — «братва». Наглые, уверенные в своей силе. Этот тоже — даже курить пришел с винтовкой, хорошо еще в сторону отставил…

Винтовка, вещевой мешок… Мой, такой же, в купе. В следующую войну их будут называть «сидорами»…

…Уже называют. «Сидоры» упоминались в статье 1903 года о кубанских пластунах. Я еще удивлялся, почему у автора статьи такая неказацкая фамилия. Гейман? Да, подъесаул Гейман.

— Отпускаю. К двери, быстро!

Ствол «номера один» указал направление — прямо к врезке-иллюстрации, к горизонту с терриконом.

— Пошел!..

Оскалился, попятился боком… Винтовка недалеко — протяни руку, но в тесноте с ней не развернешься. Потому и подчинился.

— Стал!

Теперь весь мир — небо, холодная окаменевшая земля, невидимое солнце — за его спиной. Словно спрятался, забился за грубую ткань шинели.

— Что на станции?

Губы дернулись усмешкой, забытая папироса повисла в уголке рта. Нет, он не боялся.

— Гаплык там полный. Тебе гаплык, офицерик! Эшелон с братвой на станции, все поезда шерстят, таких, как ты, на части рвут!

Я кивнул. Все верно, именно об этом толковали в коридоре такие же, в шинелях без погон.

— Так что, офицерик, опусти-ка свою пукалку…

Я выстрелил — не думая, почти не целясь. Даже не я — «номер один», карманный «Маузер» модели 1910 года, решил сам заступиться за честь оружия.

Мир — маленький и совершенный — был снова со мной. Я подошел к двери, поглядел вниз, на неторопливо уходящий вдаль склон, бросил взгляд на далекий террикон. Станция — и поселок. Донбасс… Нет, не Донбасс — Каменноугольный бассейн, пора привыкать.

Винтовка показалась неожиданно тяжелой, почти неподъемной. Тоже с непривычки — мой АКМ, номер ВК 0559, с которым пришлось патрулировать Мертвый город, был вдвое легче.

Забрать вещи. Да! И предупредить тех, кто в купе.

* * *

На гребне холма поезд уже не шел, еле-еле полз. Прыгать не пришлось. Просто шагнул вниз с подножки — из поезда-фантома прямо в холодную стылую реальность настоящего Мира. Земля ударила в подошвы… Порядок! Лишь фуражка подвела, съехала на ухо. Винтовка и оба мешка упали чуть дальше, их следовало поскорее подобрать…

— …Етить твою триста раз подряд бога душу в матрену мать, етить твою в бабушку-лебедь, костить твою богородицу через вертушку по девятой усиленной, ёж вашу кашу под коленку в корень через коромысло, твоей мамы лысый череп в могилу под мышку…

Фуражка, только что водворенная на место, чуть не улетела к самому террикону. Однако! Не один я, выходит, предпочел прогуляться пешком, кто-то очень голосистый решил составить мне компанию. Фольклорист, не иначе.

— …Расклепать мою перететушку в ребро через семь гробов…

С земли поднимался некто высокий, в старой солдатской шинели. Шапка, тоже солдатская, но без кокарды, откатилась далеко в сторону. Знаток фольклора выпрямился, поморщился брезгливо, провел рукой по шинельному сукну, затем пальцы коснулись широких «пушкинских» бакенбард.

— Какая, однако, мерзость! Прошу прощения…

Это уже мне. Заметил! Широкая ладонь оторвавшись от лица, привычно метнулась к несуществующему козырьку, задержалась в полете.

— Фу ты! Совсем ремиз. Позвольте, однако, отрекомендоваться: штабс-капитан Згривец!

Ответить я не успел. Еще одни голос прозвучал слева — громкий, молодой, с еле заметным гортанным акцентом.

— Поручик Михаил Хивинский. Мы здесь не одни, господа!..

Я обернулся. А нас уже, оказывается, трое! Третий — под стать голосу, и двадцати пяти, поди, нет. Тоже в шинели, но определенно офицерской, по плечам — лямки от «сидора». На горбоносом лице — белозубая улыбка. Загорелый, с небольшими щегольскими усиками… Его я запомнил, в вагоне сидели рядом, на одной полке, даже успели о чем-то потолковать.

Беспогонный, как и мы все.

Штабс-капитан и поручик… В переполненном купе нас было с дюжину, меня послушали двое. Двое? Но мы же не одни?

Хотел оглянуться, но вспомнил, что не представился. С именем и отчеством давно уже определился, а вот фамилия…

Ладно, берем трофейную!

— Капитан Кайгородов, господа. Николай Федорович. Предупреждаю сразу: в запасе, не служил, не воевал, не участвовал.

…Все верно, даже насчет капитана. Университетский старлей запаса, звездочка за Мертвый город, потом еще — от независимой Украины. Если все сложить, перевести на здешние деньги…

Рука под кожаный козырек. Надеюсь, товарищ Троцкий простит за плагиат.

Теперь можно обернуться.

* * *

Винтовка и оба «сидора», мой и трофейный, лежали в нескольких шагах, но я не спешил — ни за вещами, ни за оружием.

Считал.

— …Двенадцать… четырнадцать… шестнадцать…

— Восемнадцать, — эхом отозвался поручик Хивинский, явно занятый тем же.

Я кивнул — именно восемнадцать. Молоденькие, в длинных, не по росту, шинелях, в штатских пальто, в каких-то невообразимых… душегрейках? Кацавейках?

Стрижки короткие. Одна винтовка на всех. Кажется, война отменяется.

Некоторых я уже видел, когда проходил по вагону, кто-то даже из нашего купе. Еще тогда подумалось, что все они — одна компания, только виду не подают. Сидели тихо, словом не обмолвились. Молчали — даже когда господа дембеля шутки строить изволили.

И тоже без погон. Нет, у одного, самого рослого, в наличии, хоть и криво сидят. Наверняка только что приколол — английскими булавками. Эх, господа юнкера, кем вы были вчера! Стоп, какие еще юнкера? Двое как бы не из прогимназии…

— Господин штабс-капитан, — вздохнул я, поворачиваясь к фольклористу Згривцу. — Постройте личный состав. Только без… Без этого.

— Без чего? — крайне удивился тот. Даже моргнул, очень натурально.

Уточнить?

— Без этого, штабс-капитан. Без всякой там, разъядись оно тризлозыбучим просвистом, триездолядской свистопроушины, опупевающей от собственного лядского невъядения, разссвистеть ее рассучим прогибом, горбатогадскую ездопроядину. Ясно?

Задумался, пошевелил губами, вероятно, считая коленца. Наконец, кивнул.

— Так точно, капитан, полная ясность. Без этого.

Повернул голову набок, почесал бакенбарду.

— А вы, господин Кайгородов, тонняга!

Вопрос о «тонняге» можно было пока отложить. Я пошел за винтовкой.