Война Моря и Суши - Александра Ковалевская

К статьям прислушивались. Интернет сотрясали споры о гендерной принадлежности, сексуальной ориентации автора и его настоящем имени. Устраивались провокации. Но Фол умело обходил все ловушки. Стали появляться компиляторы. Впрочем, соперничать с Фолом было нелегко. И все соглашались, что появление грамотного и неравнодушного автора вывело критику из застоя.

Работа отнимала у Марии всё время: приходилось следить за эстрадной вознёй на континенте. Но через полгода она уже могла сказать, что зарабатывает достаточно, чтобы жить самостоятельно. Агилар стала подумывать о переезде.

И опять всем распорядилась Лукреция Фольк.

Докторша так непритворно огорчилась, что не будет нянчить новорождённую крошку, что Мария, решив: «От добра добра не ищут», осталась у Свенсена и его жены.

Свенсен обрадовался такому решению ещё больше. Втайне он был счастлив, что умница Агилар делит с ним сумасшедшие расходы на содержание жилья в респектабельном пригороде Бу-Айса, плюс влетавшую в копеечку плату за собственную водяную скважину, которая в этой стране не роскошь, а необходимость.

Потом таинственный Фол исчез так же неожиданно, как и появился, и кое-кто из посредственных журналистов и эстрадников вздохнул с облегчением.

В жизни Марии произошли перемены.

Она родила прелестную маленькую Еву, заставив поволноваться и Лукрецию, и Свенсена, и Хорхе с его подружкой, и разносчика пиццы, и даже продавцов окрестных магазинчиков и забегаловок. В Аргентине принято делиться новостями там, где покупаешь сахар и зажигалку, не говоря уже о посиделках за чашкой кофе и традиционной тыковкой мате в маленьких закусрочных. За «прекрасную сеньору Агилар» болели все.

Однажды Лукреция, войдя в комнату Марии, убаюкивавшей ребёнка, услышала то, что заставило её мозги работать с удвоенной энергией. У «русалки» оказался исключительный голос. Оказывается, Мария свободно брала четыре октавы. Она заставляла свой голос то мягко изливаться, то легко грассировать и наполнять комнату звучанием необыкновенно приятного тембра.

Лукреция, возгордившись так, как будто дивный голос открылся у неё самой, и не в силах скрывать этот факт, развила бурную деятельность.

Она принялась устраивать прослушивание Агилар и неплохо справилась с этой задачей. Продюсер, по её мнению, должен быть успешный и влиятельный; не из тех ничтожеств, которые раскручивают обойму проплаченных бездарных исполнителей. Такой затопчет новое дарование, боясь чужого успеха. Или снабдит нелестной характеристикой, после которой невозможно будет подойти к другим…

Вскоре нашёлся человек, представлявший интересы некого агента Кассия Борджия. Услышав голос Марии, он немедленно перезвонил Борджия, и вечером следующего дня заключил контракт на первые десять домашних концертов в богатых усадьбах.

Марию и Лукрецию вполне устраивал предложенный формат: публика на таких вечерах состоит из родни и друзей хозяина дома и, помимо контрактных десяти вступлений, Мария могла рассчитывать на новые приглашения. Агент помог ей найти репетитора по вокалу. Подруга Хорхеса свела Марию с модисткой, и на первом же концерте дебютантка, в умопомрачительном платье в пол из кремового гипюра, покорила всех своим голосом и внешностью.

Сетка гипюра подчёркивала формы женского тела: по груди певицы, через талию и ниже, — на хорошо развитые бёдра, обтекая стройные ноги, до самых носков туфель, — скользили зигзаги, распускавшиеся ажуром завитков. Атласная подкладка телесного цвета под прозрачным гипюром скрывала прекрасное и сильное сложение, дразня воображение ценителей женской красоты.

Репертуар восходящей звезды был своеобразный и немного непривычный уху всеядных меломанов, под аперитив готовых слушать всё, что поют. Но отзывались о музыкальных вечерах с Марией Хосе Агилар в самых восторженных тонах.

Она была рада успеху: плата за концерты вполне покрывала её насущные потребности.

Тихая слава и известность в кругах не самых богатых хозяев вечеринок Бу-Айса вполне устраивали молодую мать. Мария не мешала эстрадникам-олимпийцам, и те позволили ей быть. Талант сеньоры Агилар был очевиден всем, кто хоть раз побывал на её концертах, но она спокойно довольствовалась скромной нишей «домашней певчей птички», и до поры до времени мэтры большой сцены благополучно не замечали певицу. А Мария делила себя между маленькой Евой и песнями, посвящая музыке очень много времени и проявляя талант незаурядного аранжировщика.

После года музыкальных вечеринок её впервые пригласили петь для офицеров Армии Моря.

Над интерьером концертного зала поработал нездешний дизайнер, ностальгически украсивший сцену в стиле Зала Зрелищ подводников.

Вид этой сцены глубоко взволновал Марию: так, что перехватило в горле, и потребовалось усилие, чтобы снять спазм и успокоиться перед выступлением.

Она вышла к зрителям и запела.

И с первых мгновений поняла, что лучшей публики у неё ещё не было.

Зал замер, а потом разразился громом аплодисментов.

И она снова пела.

На сцену сыпались пёстрые прямоугольники визиток. Мария не успевала их рассмотреть, видела лишь, как в прямоугольниках поворачивались лица владельцев или фантастические изображения.

Ей стало весело, она рассмеялась и грациозно помахала залу рукой.

Тексты песен Агилар своей лёгкостью неуловимо напоминали пинап-картинки; бесхитростные и милые наборы слов. Но в последней строфе содержание песенки неизменно менялось, становилось двусмысленным и глубоким. Так же менялась интонация певицы, и зрители ревели от восторга, понимая, что всё, о чём им пели, — на самом деле, лишь прелюдия, намёк к тому недосказанному, что так и осталось за текстом. Мелодии, которые предпочитала Агилар, мягкой мелодичностью и гармоничными ладами резко контрастировали с тем, что звучало вокруг. Она подбирала репертуар как будто в пику моде: на всех сценах господствовала более жёсткая, построенная на чётких пульсирующих ритмах, речитативах и бесконечных повторах одной и той же темы, музыка.

И аплодисменты не стихали.

Мария чувствовала инаковость этих людей: едва заметная, она скрывалась в мелочах, в нюансах. Но главная причина лежала в области иррационального: подводники не имели ничего общего с тем образом, который культивировался в Надмирье. Из разговоров доктора Свенсена и Лукреции Фольк Мария знала, почему.

Первое Погружение восприняли как катастрофу, — а иначе и быть не могло, ведь на Суше долгие тридцать лет считали погибшими всех, ушедших тогда под воду.

И новое порясение земное человечество пережило, когда состарившиеся первопоселенцы рифов и их дети обнаружили себя, явившись из недоступных морских глубин в блеске нового величия и могущества процветающей цивилации. Начать с того, что подводников стали подозревать в том, что первое их поколение намеренно изолировалось от остального человечества. Вспомнили и причину погружения: чуждая миру, не прижившаяся на Суше идея церебрального сортинга, жесткой селекции человеческого материала, — так это преподносили.