Пустота - Майкл Джон Харрисон

– Я бы кого угодно щас трахнул, – сказал он себе.

К тому моменту метелки и глубокие пятна тумана заполнили поля. Он видел, что до самого гумна Арборов в Уинстроу от его двери все в тумане. Ему почудилось, что в той стороне пожар охватил высокую постройку, но он это заметил только краем глаза, а стоило взглянуть, как впечатление пропало.

– Ей нужно было все про вас знать, – поддразнивал он собак.

Они жались к нему и весь следующий день ходили по пятам, тихие и вялые.

– Бегите своей дорогой, – говорил он им. – Вы обе.

Анна Уотермен остаток послеполуденного времени просидела в «Де Спенсер Армс», а домой вернулась к пяти. К шести она дважды отзвонилась Марни, оставляя пристыженные сообщения.

– Прости, дорогая, – начинала она, но ничего больше не придумывалось. В каком-то смысле ей даже извиняться не хотелось: она паниковала. – В общем, перезвони мне.

Бедная Марни! Потом она прошлась по дому с пылесосом и распахнула все окна, чтобы прогнать запах краски. Кот Джеймс принялся бродить по спинке дивана, где она сидела перед телевизором, и тыкаться мордой в лицо.

– Джеймс, – говорила она ему, без особого интереса ковыряя жареную картошку с тунцом, – ну ты негодник…

Кот ответил шумным, как работающая кофемолка, мурчанием.

Анна рано пошла спать, и ей снились сложные сны, в которых ее новую ванную переместили на перрон вокзала Ватерлоо, где в предвечерний час не протолкнуться, как на трибунах футбольного стадиона; там ванну заполнила вода лазурных оттенков, и глубоко внизу замельтешили настоящие рыбы, и Анна проснулась среди ночи в промокшей ночнушке с убежденностью, что за миг до пробуждения странные тепло и свет, что мелькали за окном красными, как китайские фонарики, и оранжевыми, как подсолнух, вспышками, исчезли. Ей казалось, что на нее кто-то смотрит. Она вылезла из постели и спустилась выглянуть в заднюю дверь. На лужайке и клумбах лежала молочная от тумана ночь; но вдалеке, по ту сторону реки, слышался протяжный собачий лай. Вокруг ее щиколоток закружились потоки холодного воздуха. В остальном же снаружи царил штиль. Джеймс сидел посередине лужайки, как статуэтка; повернул было морду посмотреть на нее, убедился, что хозяйка покинула дом, приветливо потянулся и пошел прочь. Собачий лай приблизился. Вернее, он теперь казался одновременно очень близким и далеким, музыкальным и неразборчивым, отстраненным от всего, что ожидаешь обычной ночью. Лаяли теперь не за рекой. Лаяли у Анны в беседке.

Беседка изначально была выкрашена в цвет, который Тим Уотермен называл «сербским желтым», но с годами выцвела до бледно-лимонного оттенка на досках; она стояла в ночи неприметная и серая, точно пляжный домик, а у подножия из земли снова тянулись экзотические цветы. Высокие колокольчики и наперстянки бледных, прозрачных пастельных коричнево-розовых оттенков; вокруг цветков роились сотни белых мошек. «Как красиво!» – подумала Анна, но собачий лай стал еще громче и снова приблизился. Захваченная чувством, промежуточным между восторгом и страхом, она подошла к беседке и потянула за ручку двери: та сперва застряла, потом поддалась. На мгновение ей примерещился уходящий в бесконечность ландшафт высоких трав, словно с обложки научно-фантастического романа, и голос:

– Ни шагу дальше. Ни шагу дальше, Анна!

Затем собаки накинулись на нее. Трудно было их сосчитать: они щелкали челюстями и толкали ее лапами, скалили клыки и высовывали языки, тела их, длинные, но мускулистые, переливались желтовато-коричневым и фиолетовым. Непонятно было также, какой они породы. Не успела она даже осознать происходящее, как ее сбили с ног, отбросили от двери, она упала на лужайку во тьме, смеясь и задыхаясь, а собаки принялись ее облизывать, давя весом и распространяя волну сильного запаха.

– Нет! – крикнула она. Рассмеялась. – Нет, погодите!

Поздно. Ее ночнушка задралась выше талии[48].