Код Золотой книги - Юрий Козловский

Почему-то, когда дело касалось моих отношений с Катей, командир проявлял несвойственную ему, прямо-таки отеческую доброту. Вот и сейчас он сначала долго расписывал в самых трагических тонах создавшуюся в Службе ситуацию и живописал опасности предстоящей нашей пятерке операции, а потом неожиданно сменил тон и голосом старого, ворчливого, но доброго дедушки сказал:

– Ладно, даю тебе трое суток. Отсчет – с завтрашнего утра. Пусть ребята пока готовятся, а ты беги к Катерине. Она уже второй день тебя здесь дожидается… Погоди, погоди, я еще не закончил. Сегодня в Центре сменили формулу проникновения. На, запоминай.

Он протянул мне лист бумаги с напечатанным на нем текстом, который любому постороннему показался бы полной бессмыслицей. Я бросил на него взгляд и зафиксировал текст в памяти.

Потом, едва сдержавшись, чтобы не обнять старика, я выскочил от него и помчался по коридору. Я не пробежал и половины расстояния до номера, где она всегда останавливалась, когда на меня налетел бешеный разноцветный вихрь. Утихнув, он оказался повисшей у меня на шее одетой в пестрый сарафан Катей…

Мы набрали в буфете еды и целые сутки не выходили из номера. А на второй день из трех отпущенных нам добрым командиром отправились прогуляться по парку. Мы медленно шли в тени старых лип, взявшись за руки и болтая о всяких пустяках, старательно избегая тем о жизни вне Санатория и о работе в Службе. Похоже, командирские инструкции, как и у меня, были намертво вбиты в Катино сознание.

Но это ничуть не мешало нашему общению. За двадцать пять лет, что прошли со дня нашего знакомства, это была наша шестая встреча, и у нас было достаточно других тем для разговоров. Сейчас я не мог насмотреться на эту лучшую в мире женщину. Годы почти не изменили ее, Катя оставалась такой же юной, как и в день нашего знакомства. Не знаю, насколько постарел я, но, конечно, прошедшие четверть века внутренне сильно изменили меня, и на многие вещи я смотрел совсем другими глазами.

На многие, но только не на наши с Катей отношения. Мое чувство к ней осталось прежним и даже усилилось. Конечно, в разлуке с ней я не монашествовал – это было бы просто смешно и противоестественно для здорового мужчины. Но ни одна из женщин не смогла заменить мне Катю. С каждым годом я все отчетливее понимал, что Катя – это главное, что есть в моей жизни. Каждый раз, расставаясь с ней, я с затаенным ужасом думал: а что, если это была наша последняя встреча? Уже на второй день после очередного расставания я начинал тосковать, причем с каждым месяцем эта тоска, вместо того чтобы утихнуть за год-другой, наоборот, все усиливалась.

И однажды мне пришла в голову здравая мысль: а почему мы не можем быть постоянно вместе? Почему Катю нельзя ввести в нашу группу? Что случится, если группа из пятерки превратится в шестерку? Что это изменит? (Мысль о том, чтобы заменить Катей кого-то из своих ребят, даже не приходила мне в голову.) При первой же встрече я задал этот вопрос командиру. Я знал его теплое отношение к Кате и ожидал если не согласия, то хотя бы человеческого участия. Но нарвался на холодную отповедь.

– Даже и не думай об этом! – резко ответил он.

– Но почему? – Вопрос был слишком важен для меня, чтобы я сдался так просто.

– Нельзя и все! – отрезал командир, но в глубине его глаз я заметил затаенную горечь.

– Это не ответ! – Я не собирался отставать от него.

– Да, не ответ! Но это одно из правил Службы! А правилам Службы ты обязан подчиняться до самой смерти! Не забыл? – Он немного помолчал, будто вспоминая о чем-то, и добавил, слегка смягчив тон: – Слушай, я тебя не понимаю – тебе дико повезло, ты нашел себе подругу из своих. Редкая удача, ведь женщин у нас так мало! Чего ты еще хочешь? Ты что, жениться решил? Или своего счастья не понимаешь? Ну, представь, что вы двадцать пять лет прожили бы вместе! Изо дня в день видеть одно и то же лицо! Бр-р! Да вы давно надоели бы друг другу и разбежались в разные стороны!