Красный космос - Михаил Савеличев

Один из первооткрывателей, поправил его внутренний голос.

Один из?

Ха. Как бы не так!

На Марс летит семь человек, и вернись они все обратно, мир бы запутался запоминать имена героев. И поэтому герой должен остаться один. Один-одинешенек.

Прореживание, так про себя назвал Георгий Николаевич то, что ему предстояло сделать во время полета на Марс, пребывания на Марсе и возвращения с Марса. Устроить героическую гибель экипажа. Не торопясь, вдумчиво, безупречно, с четко продуманной последовательностью – кто за кем обретет бессмертную славу героя, положившего жизнь на коммунистический алтарь человечества.

– Второму пилоту прибыть в главную рубку корабля, – пророкотал интерком давно ожидаемые слова. – Второму пилоту прибыть в главную рубку корабля.

Зоя встала, посмотрела на себя в зеркало. Наверное, так и должен выглядеть человек, которому предстоит отправиться к Марсу. Покрасневшие от волнения щеки, влажные глаза. Она оправила форменную кожаную куртку, подтянула закрутку значка с эмблемой «Красного космоса» – силуэта корабля на фоне красного диска Марса, поправила коротко остриженные кудри.

– Второй пилот прибыл! – Зоя отдала честь командиру и заняла свое место рядом с Биленкиным.

– Как ощущение? – спросил Игорь Рассоховатович. – Предстартовый мандраж имеется?

– Никак нет, товарищ первый пилот, – отчеканила Зоя. – Готова принять управление на себя.

– Как, командир, уступим дорогу молодым? – обратился Биленкин к Борису Сергеевичу. – Доверим в их руки штурвал?

– Лоцманская служба станции «Гагарин» передает всю полноту управления «Красному космосу», – прошелестело в динамике.

– Только чур в атмосферу больше не нырять, – сказал Гор, щелкая тумблерами навигационного счетчика.

– Хотя бы до Марса, – подхватил командир. – Передать пилотирование второму пилоту разрешаю. Товарищ Громовая, приступайте.

Я не могу, хотела сказать Зоя, я недостойна такой чести, пожалуйста, Игорь Рассоховатович, Борис Сергеевич, Аркадий Владимирович, не надо, не надо. Но руки сами забегали по пульту, нажимая необходимые кнопки и клавиши, затем пальцы легли на рычаг, по старой пилотской примете обмотанный несколькими слоями черной изоленты, чья шершавая поверхность, по поверьям, увеличивала чувствительность пилота к малейшим вибрациям корабля, нога уперлась в стартовую скобу.

– Говорит Центр управления полетом, «Красный космос», начинаю предстартовый отсчет. Десять, девять…

Земля медленно, неторопливо вращалась, пристально вглядываясь мириадами светящихся огней городов в горстку храбрецов, которым предстояло вырваться из объятий ее тяготения, улететь на десятки миллионов километров к мрачному красному соседу. Так она когда-то провожала самого первого космиста, затем – его товарищей, а затем сотни и тысячи ее сыновей и дочерей устремились осваивать околоземное пространство, строить орбитальные станции, заводы, чтобы затем шагнуть еще дальше – к Луне, высадиться на поверхности вечной спутницы Земли и уже там возводить лунные города, купола крупнейшего из которых – Лунограда – теперь так же хорошо видны с Земли, как видны огни самого дорогого для каждого советского человека города – Москвы.

– Восемь, семь…

И отсюда, с высоты двухсот километров, бросив взгляд на Голубую планету, вдруг замечалось, что она состоит из двух неправильных частей с зигзагами границ, где одна часть похожа на темное марево предгрозовой погоды, с прожилками колоссальных атмосферных молний, а другая пронизана светом, до хрустального донца, и где десятки искусственных солнц изливают живительное тепло на голубую прозрачность Арктики.

Лагерь капитализма.

Мир коммунизма.

– Шесть, пять…

Кто-то когда-то говорил, что из космоса не видно границ, разделяющих человечество. Он сильно ошибался. Да, отсюда Земля не выглядит как расчерченная на отдельные государства политическая карта мира, но более глубинное и фундаментальное разделение не ускользнет от любого, даже невзначай брошенного на голубую планету взгляда. Темное и светлое. Забирающее и отдающее. Неистовствующее и безмятежное. Два совершенно разных мира, делящих одну планету, с редкими вкраплениями тех стран, которые еще не отдали предпочтения одной из систем, а также бледнеющая тьма, неохотно уступающая протуберанцам и течениям света там, где освобожденные народы встали на прямую дорогу коммунистического строительства.

– Четыре, три…

Разве она, Зоя, не похожа на покидаемую ею Землю? Где-то и в ней, в потаенных уголках души, притаилась та самая тьма, которая решила взять реванш в самом сердце передового отряда коммунистического мира, отправляемого на завоевание далекой и холодной планеты. Тьма, которая в отличие от тьмы, что пока еще простирается над Землей, захватывает рубеж за рубежом, усиливает наступление на свет, подчиняет все новые и новые уголки такой, как оказывается, нестойкой души Зои.

– Приготовься, пилот, – тихо прозвучал в наушниках голос Биленкина.

– Я готова, – с твердой решимостью ответила Зоя. Да, она готова дать бой наступающей тьме. Смертельный бой. Бой, из которого нет возвращения.

– Два, один…

Она вдруг с неожиданной остротой осознала, что последний раз вот так близко видит Землю. Еще немного, и Голубая планета будет только удаляться от Зои, безвозвратно, навсегда. В отличие от других членов экипажа «Красного космоса», Зоя теперь знала – для нее это полет в один конец.

Ну, что ж. Да будет так. Первые всегда рискуют больше. Она готова. Пилот готов.

– Ноль! Старт!

– Поехали! – крикнул Биленкин, а Зоя даже не осознала того момента, когда ее руки отработанным движением сдвинули рычаг, и «Красный космос» содрогнулся от включения маршевых движителей.

– Земля, прощай, – прошептала Зоя, но ее никто не услышал.