Полный вперед назад, или Оттенки серого - Джаспер Ффорде

— Фанданго — пурпурный лишь на четырнадцать процентов, — сказал он, когда мы отошли от сарая.

Он пыжится от гордости, но до прохождения теста Исихары он был серым. Четырьмя процентами меньше — и он корячился бы на поле или на фабрике. Он очень надеется заработать на своей дочери, Имогене, предполагая, что она окажется пурпурной уже наполовину.

— Так, значит, Фанданго женился на сильно пурпурной девушке?

— Совсем наоборот.

И Томмо скривился в притворном изумлении — мол, хроматический разрыв между родителем и ребенком можно получить, если прыгнуть выше головы. В данном случае это делалось за деньги.

— Чета Фанданго решила отпраздновать получение права на зачатие в Гранате. В «Зеленом драконе». Там есть номер для новобрачных — «Радужная комната». За известную сумму можно обзавестись ребенком любого цвета.

— Чтобы пурпурные торговали своей наследственностью, которую добывают с таким трудом? — недоверчиво фыркнув, спросил я. — Просто смешно. И потом, они же не хотят потерять власть.

— Что, в больших городах все и правда такие наивные? Посмотри вокруг, и ты увидишь целый мир за пределами правил. Но если у тебя есть богатые пурпурные на примете, Карлосу будет интересно. Если хочешь поуправлять «фордом» или посмотреть на гировелосипед, сделай для него что-нибудь.

Мне потребовалось кое-какое время, чтобы приспособиться к грубости Томмо — даже не к его нахальству, а к тому, как легко он болтал о наклонностях других людей. Это был апофеоз плохих манер.

— Откуда ты узнал, что я продал свою бабушку?

— Ничего я не знал. Просто мне показалось, что так будет забавнее.

— A-а. Слушай, не можешь ты мне привезти из Ржавого Холма пару мужской обуви для улицы?

Он показал мне свои ботинки — собственно, не ботинки, а начищенные куски кожи, привязанные к ступням.

— Ладно.

— Девятый размер.

— Ага, понятно. Девятый.

— Видишь того парня? — Он показал на привлекательного мужчину лет тридцати с небольшим. — Бен Лазурро. Красивый парень, многогранная личность. Переполошил весь наш курятник, когда объявил, что хочет жениться. Побольше бы в городе таких, как он.

— Ты тоже хочешь жениться?

— Нет. Но это чуть-чуть изменит брачный рынок к моей выгоде. Я думаю так: еще шесть таких случаев — и я смогу найти себе симпатичную девушку. Ты, может, удивишься, но я не считаюсь удачной партией.

— Почему так?

— Придержи язык, солнце мое. А вот тут у нас камень-лизунец. За стойкой — госпожа Кармазин.

Он показал на чайную — самое оживленное место в любом городе. Вывеска гласила: «Упавший человек» — необычное название, учитывая, что большинство чайных звались «У госпожи Крэнстон». Над дверью висело какое-то изображение, выцветшее до монохромности. Я пригляделся: в кожаном кресле сидел мужчина и ощипывал пушистые облака. Галстук его задрался кверху.

— Странное название, — заметил я.

— А у нас это обычное дело, — весело пояснил Томмо. — Другая чайная называется «Поющая вешалка». И то и другое — местные легенды. Первая — про человека, который упал неподалеку от города. Вторая — про вешалку, которая вдруг запела.

Я слышал, что металлические вещи порой издают дребезжащий звук, похожий на речь или пение, но сам никогда не наблюдал этого феномена.

— Поющий кусок проволоки и упавший человек — все, что у нас имеется по части легенд, — добавил Томмо. — А что у вас?

— Есть Лесбийская Венера, — сказал я, — но это скорее не поддающийся объяснению артефакт, чем легенда. Но зато у нас была Ночь великого шума. Старики до сих пор рассказывают, как наутро все было покрыто какой-то паутиной, а все приставные лестницы исчезли.

— Извини, наверное, не стоило мне спрашивать. А это Дэзи Кармазин. — Томмо показал на проходившую мимо молодую женщину. — Красивая девушка из хорошей семьи, пусть и слегка низкоцветная. Ее отец заведует городскими теплообменниками. Кое-кто говорит, будто Дэзи слишком часто хихикает, а нос у нее слишком острый. Но это никогда не волновало меня… или ее, если угодно.

Мы приблизились к зенитной башне типичной конструкции: квадратная в плане, слегка сужавшаяся к вершине, где от всех углов отходили плоские округлые выступы. Бронзовые двери давно унесли на переплавку, сквозь бойницы пророс перпетулит. Оставались только взметнувшаяся ввысь пирамида и грубые округлые дольки, как на приготовленном к печению хлебе. Еще двести — триста лет — и не останется даже этого.

Томмо обогнул башню. На одной из сторон торчали бронзовые крюки — по ним, как видно, взбирались те, кто монтировал громоотвод. На уровне груди из башни торчал кусок трубы не толще кулака — когда-то здесь была бойница. Томмо положил в трубу сэндвичи, затем яблоко. Я удивленно глядел на него.

— Это для Ульрики, — объяснил он. — Я думаю, что она бандитка.

— Ты хочешь сказать, что…

— Тсс! Не надо пугать ее.

Когда он закончил, то жестом подозвал меня обратно и, видя изумление на моем лице, спросил:

— В чем дело?

— Как она там оказалась? — Томмо пожал плечами. — Тогда откуда ты знаешь, что это Ульрика? Что это женщина? Что это бандитка?

— Эдди, — Томмо притянул меня к себе, — если я хочу, чтобы у меня была ручная бандитка по имени Ульрика, которая живет в зенитной башне и питается через трубу, она у меня будет. И ни один бестолковый и безголовый исследователь кроликов не докажет мне обратного. Понятно?

Я ответил, что да, теперь понятно, но ничего не сказал о собственном воображаемом друге, которого тоже кормил. Звали его Перкинс Брусникка, и жил он в дупле бука на окраине нашего городка. Я знаю, это звучит по-детски, но еда, которую я приносил, наутро всегда исчезала.