Осьмушка - Валера Дрифтвуд

* * *

Парнишка сидит очень прямо. И держит Пенни за руку. Голос у него уже совсем поправился – звучит гладко и красиво.

«Теперь я называю себя Нимним, или просто Ним – Колючка. Так зовут маленькую рыбку, храбрую колючую рыбку, которая умеет за себя постоять, и с ней считаются даже старые щуки. Отныне я не только „мальчик“, я Ним».

Некоторые сирены посмеиваются от его речи, другие что-то ворчат, закатывают глаза. Ржавкина новая знакомая, хмыкнув, прикладывает себе к голове ладонь, дескать, ой, пересушил мозги-то, как есть пересушил, чудесит.

–Ёрш-молодец,– смеётся Ржавка, толкает водяницу плечом. Та аккуратно трогает Ржавкины волосы, наверное, удивляется: среди озёрного народа не заметно ни рыжих, ни тем более кудрястых.

–Ним.– говорит Пенелопа. В подступающих сумерках парнишка сияет ещё пуще, и видать, приятно ему, когда называют по имени.– А я Пенни-Резак.

Переводчица выдаёт подозрительно долгую фразу, Ним делает круглые глаза и переспрашивает, действительно ли её зовут одновременно как маленькую человеческую денежку и как опасное острое оружие.

–Да, получается, что так!– отвечает осьмушка.

Коваль примечает пустой обклад у Нима на опояске.

–Ножик потерял, Ним?

Вместо паренька отвечает Йемаарре. Мальчику их народа вообще-то не подобает прикасаться к ножам и прочему оружию, но у их сокровища, может быть, от пережитого испуга, потянулись руки к очень старому клинку, принадлежавшему когда-то его свирепой прабабке, к хранимой памятке о её победах и подвигах. Добро бы ещё к более изящному и красивому изделию знаменитых оружейниц, которое можно было бы, к примеру, носить в волосах. Но крепкий прабабкин нож очень прост с виду, даже щербат, и сохранён никак не ради украшения. Мальчику дали от него пустые ножны, чтобы немного успокоить, хотя, может, и не следовало бы.

Ним говорит очень спокойно. Нож ему понравился, потому что похож на тот, который носит сама Пенни-Резак. И не страшно, если клинка ему не дадут – тогда он сам себе выточит такой клинок, под ножны, даже если обдерёт себе все руки и на это потребуется десяток лет.

Йемаарре охает, что от таких фокусов наверняка расплывутся даже самые захудалые невесты. Тис говорит, что у парнишки-то, видать, такое же яростное сердце, как у его славной праматери, а Коваль впридачу утешает: захудалые-то невесты, может, и расплывутся, так туда им и дорога; а вот самые сильные, смелые и отчаянные, наоборот, должны сильно заинтересоваться…

Умей сирены как следует потеть, так с переводчицы бы небось пот катился градом. Старая водяница то и дело прикладывается к большой кружке с остывшим напитком из варёных трав, чтобы смочить горло, но вид у неё довольный и гордый. Вот какая она сегодня важная сирена, а вовсе не простая уборщица.

* * *

Ржавка и та здоровенная озёрная дева уже до того подружились, что потихоньку отправились вместе вдоль берега рассматривать впотьмах какие-то удивительные камни.

А Резак обнаруживает, что не только Ржавка умеет общаться без помощи переводчицы, одним лицом, да руками, да собственными словами, уж какие взбредут.

«Ним, тебе трудно живётся…»

«Вовсе нет, я счастлив, что вернулся домой, что ты помогла, Пенни-Резак».

«Вот твои украшения, царевичи гады их забрали, а наши нашли, я хочу вернуть».

«Оставь, у меня таких вон как много. Продадите, или поменяете, или для памяти…»

* * *

Из Штырь-Ковалей на празднике не хватает только Булатов. Интересно, разыскали они ту большую тачку или нет? Чабха хороший следопыт. Должны найти.

–А Ржавка-то где?– озирается Коваль.

–Гуляет… Небось не потопнет,– говорит Тис.

Конопатому отчего-то делается весело.

–Пенелопа, завтра рано подниму. Идём с бабушкой Магдой до Дрызгиного двора – и в город.

Пенни смотрит на свои ноги в хороших рыжих ботинках.

Ей страшно неохота в город, потому что ведь там будет много незнакомых человеческих лиц. Сейчас ей совсем не хочется видеть чужих людей. Да ещё и вставать так рано.

–За обувью мне уже не надо,– говорит она Ковалю.– Не поеду. Лучше я в другой раз.