Лик Марса - Йен Дуглас

Конечно, вся археология примерно этим и занималась. А ксеноархеология, развивавшаяся на Марсе, имела перед традиционной хотя бы то преимущество, что марсианских руин никто не растаскивал, не использовал заново и не строил поверх них новых зданий. Хотя, в некотором смысле, преимущество это являлось и существенным недостатком уже найденных при раскопках предметов чужой культуры скопилось гораздо больше, чем возможно было переправить на Землю, а ученые пока что могли идентифицировать (или, лучше сказать, угадать ) всего лишь один процент находок, каталогизированных к данному моменту.

И ведь настоящие раскопки еще даже не начинались! С 2024 года, когда в Сидонии побывал первый человек, группы численностью от четырех до двенадцати археологов смогли картографировать максимум два процента от всего комплекса.

«Это ведь, — размышлял Александер, — все равно, что отправить десять человек в Манхэттен с заданием посетить, нанести на карту, каталогизировать, сфотографировать и исследовать каждую улицу, каждый переулок, здание, автомобиль, судно, самолет и парк на острове. Только картографирование и обзор могут занять целое столетие, и лишь потом можно заводить разговор о настоящих крупномасштабных раскопках».

А проклятые военные, вместо того чтобы прислать побольше археологов, все шлют и шлют на Марс войска!

В настоящий момент на сидонийской базе находились всего двадцать пять ученых, не считая доктора Жубер с десятью подчиненными ей наблюдателями ООН. Еще восемнадцать человек — обслуживающий персонал, американцы или русские. И вдобавок — больше восьмидесяти солдат, «защищающих научные и гражданские интересы». Какая невероятная ложь, какой непозволительный расход времени и ресурсов! Двадцать пять ученых не могут даже начать настоящую работу. А люди из ООН, похоже, интересуются не столько исследованиями, сколько их политической окраской.

Черт побери! Еще тридцать археологов, геологов и планетологов были бы здесь безмерно полезнее, чем тридцать морских пехотинцев. Пока что, насколько Александер вообще мог судить, страшнейшей угрозой на Марсе была лишь возможность того, что морская пехота и Иностранный легион начнут стрелять друг в друга, а ученые окажутся меж двух огней.

Идиотизм — абсолютный, очевидный и предельно простой. Вот это — да еще военное мышление, оперирующее исключительно категориями «баланса сил», «противостояния угрозам» и «военного преимущества», — вызывало в Александере жгучую ненависть.

Впрочем, так было не всегда. Дэвид Александер родился в семье военного, летчика ВМФ. К пятнадцати годам он успел пожить в трех разных странах и в семи разных домах, и, поскольку другой жизни не знал, считал, что ему повезло. Потом, в 2016-м, отец погиб — во время ночного вылета отказали лазерные посадочные указатели на взлетно-посадочной палубе авианосца «Рейган». И в той же катастрофе погибла его детская мечта — стать, как папка, военным летчиком.

Нет, ненависть в Александере вызывали не собственно военные. Это было бы слишком простой реакцией на пережитую когда-то трагедию. Ему не нравилась сама идея организации, разлучающей семьи и пожирающей ресурсы, которые могли бы быть потрачены с гораздо большей пользой, на вещи, гораздо более необходимые. А к военным он, как правило, относился лишь с легким презрением пока они не начинали мешать его работе.

Вот как сейчас.

— Все, — сообщила Дружинова. — Помех больше нет.

— Наконец-то, — саркастически буркнул Александер. — Давайте снимать, пока больше ничего не стряслось.

— Лобберов сегодня уже не будет, — успокоил его Крэг Кеттеринг. — Можно не волноваться.

Каждый взлет или посадка шаттла в Сидонии сопровождались сейсмическим толчком, сбивавшим показания всех сейсмографов в радиусе нескольких километров. Сонарно-съемочный томограф мог улавливать человеческие шаги на расстоянии до пятидесяти метров, а после взлета лоббера в двух километрах от точки съемки почва вокруг могла дрожать несколько минут. Участившиеся в последнее время полеты между ущельем Кандор и Сидонией, особенно перебазирование войск ООН на север, чрезвычайно затрудняли выбор времени для необходимых археологам долгосрочных наблюдений.

— Девора, — спросил Александер, — есть «зеленый» для всех зарядов.

— Есть.

— Полевой группе доложить о готовности, — скомандовал Александер.

— Все готово, доктор, — отозвался Эд Поль.

— Чисто, — добавил Луис Вандемеер.

— Готов, — сказал Кеттеринг.

— Готова, — доложила Дружинова. — Консоль заряжена и готова к стрельбе.

Александер еще раз окинул взглядом участок. Все четверо археологов находились достаточно далеко от места взрыва — площадки двухсотметровой ширины у подножия Крепости, прямо в тени изъеденного временем Корабля.

— О’кей. Си-один, Си-один, я — Поле-один, у нас все готово.

— Поле-один, я — Сидония-один, — отозвался в наушниках голос доктора Джейсона Грейвса. — Связь в порядке, заряд двадцать девять, участок двенадцать. Можете приступать.

Александер в последний раз взглянул налево, направо и за спину, проверяя, свободна ли рабочая площадка.

— О’кей, — сказал он Дружиновой, — рви!

Русская-археолог коснулась зеленого огонька, моргавшего на полевом дисплее. С резким металлическим «клак!» почва в трех местах под Крепостью взвилась в воздух тремя миниатюрными красными гейзерами.

Улыбнувшись, Александер покачал головой. За две прошедшие недели он так и не привык к тому, что взрыв здесь совсем не похож на взрыв. На Земле три подорванных только что заряда произвели бы ужасный грохот. Но земная атмосфера в шесть тысяч раз плотнее марсианской, и здесь звук передается настолько плохо, что ухо улавливает лишь самые низкие тона. Три взрыва вместе прозвучали не громче, чем лязг крышек мусорных баков, однако археологов интересовало не распространение звука в атмосфере. Гораздо интереснее было то, как его волны распространяются в толщах холодного, слежавшегося марсианского реголита и вечной мерзлоты.

— Давай посмотрим, — сказал Александер Кеттерингу.

— Пока ничего нет, — отозвалась Дружинова, глядя на экран.

Александер взглянул на часовое табло шлемофона. Он чувствовал, что жутко устал. Может быть, удастся, с попущения Господа и рейсовых лобберов, сделать еще одну серию, и тогда можно считать что день — вернее, сол — прошел не зря. По марсианскому солнечному было уже 16:35, а солнце в Сидонии в это время года заходит около двадцати.

Крэг Кеттеринг поднял взгляд от панели томографа.

— Дэвид, — спросил он, — так что там у вас с этой су…

Александер рубанул воздух облаченной в перчатку рукой. Хотя Кеттеринг и говорил по прямому каналу «скафандр — скафандр», до микроволновой антенны «Сидонии-1» отсюда было всего около мили. Вполне возможно, что все их переговоры на базе прослушиваются — а то и записываются на предмет последующего анализа и обсуждений.