Бетагемот - Питер Уоттс

Через секунду до нее доходит. Дофаминовый приход, накрыло его. Неужели он еще настолько человек, что способен на каламбуры?

— Нет, Рама, я хотела спросить, куда ты спешишь?

Он зависает рядом с ней черным призраком, еле ви­димый в смутном мерцании фонаря.

— А...а... я не... — голос затихает.

— Бабах, — снова начинает он после паузы. — Взрыв. Сли-ишком ярко.

Толчок, вспоминает Кларк. Такой сильный, что раз­будил ее.

— Что взорвали? И кто?

— Ты настоящая? — рассеянно спрашивает он. — Я... думал, ты гистаминовый глюк.

— Я Лени, Рама. Настоящая. Что взорвалось?

— Или ацетилхолино... — Он поводит ладонями перед лицом. — Только меня не ломает...

Бесполезно.

— ...она мне больше не нравится, — тихо жужжит Бхандери. — А он гонялся за мной...

У Кларк перехватывает горло. Она придвигается к нему.

— Кто? Рама, что...

— Уйди... — скрежещет он. — Моя... территория.

— Прости, я...

Бхандери разворачивается и плывет прочь. Кларк, по­давшись было следом, останавливается, потому что вспо­минает: есть другой способ.

Она усиливает свет фонаря. Под ней еще висит мутная туча — над самым дном. В такой плотной ленивой воде она продержится много часов.

Как и ведущие к ней следы.

Один — ее собственный: узкая полоска ила, взбитая ее движением с восточного направления. Другой след отходит от него под углом 345 градусов. Кларк движется по нему.

Так она попадет не к «Атлантиде», скоро соображает она. След Бхандери уходит левее, мимо юго-западного крыла комплекса. Там, насколько она помнит, смотреть не на что. Разве что на «поленницу» — склад частей, сброшенных в расчете на продолжение строительства, когда корпы только появились здесь. И правда, вода впереди светлеет. Кларк приглушает свой фонарь и со- нарит яркое пятно впереди. Возвращается жесткое гео­метрическое эхо объектов, заметно превышающих рост человека.

Она устремляется вперед. Размытое пятно превращает­ся в четыре точечных источника света по углам «поленни­цы». Штабеля пластиковых и биостальных пластин лежат на поддонах в пределах освещенного участка. Изогнутые запчасти для обшивки корпуса торчат из ила зарослями устриц. В туманной дали виднеются большие тени баков, теплообменников, кожухов аварийного реактора, которые так и не пустили в ход.

А даль действительно туманная, понимает Кларк. Го­раздо мутнее обычного.

Погрузившись в водяной столб, она зависает над инду­стриальным пейзажем. Что-то вроде мягкой черной стены перегораживает свет дальнего фонаря. Она этого ожидала после разговора с Бхандери. И вот перед ней молчаливое подтверждение: огромное облако ила, взбитое со дна и невесомо зависшее после недавнего взрыва.

Естественно, корпы успели запастись и взрывными зарядами...

Что-то щекочет ей уголок глаза — какой-то маленький беспорядок среди упорядоченного хаоса внизу. Два куска обшивки стащили с поддонов и уложили прямо в ил. Их поверхность покрыта угревой сыпью. Кларк выгибается, чтобы рассмотреть их вблизи. Нет, это не безобидные хлопья ила и не молодая колония бентосных беспозво­ночных. Это дырки в трехсантиметровой цельной био­стали. Края отверстий гладкие — проплавлены мощным источником тепла и мгновенно застыли. Угольные ожоги вокруг дыр — как синяки вокруг глаз.

Кларк холодеет.

Кто-то вооружился для окончательной разборки.

СЕМЕЙНЫЕ ЦЕННОСТИ

Якоб и Ютта Хольцбринки с самого основания «Ат­лантиды» держались особняком. Так было не всегда. Прежде, на поверхности, они даже по меркам корпов слыли яркими оригиналами. Их, кажется, забавлял тот архаический контраст, который они составляли миру в целом: они вели историю отношений от прошлого ты­сячелетия, а поженились так давно, что бракосочетание состоялось в церкви! Ютта даже взяла фамилию мужа.

В старину женщины, как помнилось Роуэн, иногда так поступали. Жертвовали кусочками собственной личности во благо Патриархата, или как там оно называлось.

Пара была старомодной и тем гордилась. Когда эти двое появлялись на публике, то обязательно вместе — и очень выделялись.

Разумеется, на «Атлантиде» никакой публики не су­ществовало. Отныне публика была предоставлена самой себе. На станции же с самого начала собрались сливки общества: самые влиятельные люди и еще рабочие пчел­ки, которые заботились о них в самых недрах улья.

Якоб с Юттой почти перестали выходить. Побег из­менил их. Он, конечно, изменил каждого: посрамил мо­гущественных, ткнув их носом в собственные промахи, хотя они, черт побери, все равно сделали что могли, адаптировались даже к Судному дню, вовремя закупили спасательные шлюпки и первыми прыгнули на борт. В те дни простое выживание составляло профессиональную гордость. Однако Хольцбринки не позволяли себе даже этого унылого самооправдания. Бетагемот не коснулся их плоти, не затронул ни единой частицы, и все же, каза­лось, сделал их меньше ростом.

Большую часть времени они проводили в своем но­мере, подключенному к виртуальной среде, куда более привлекательной, чем реальные помещения «Атлантиды». Они, конечно, выходили к столу — частное производство продуктов питания осталось в прошлом после того, как рифтеры конфисковали «свою долю» ресурсов, — но все равно, наполнив подносы пищей из циркуляторов и гид­ропонных отсеков, тотчас возвращались к себе. Мелкая, безобидная странность — желание держаться подальше от себе подобных. Патриция Роуэн не обращала на нее внимания до того дня, когда в гроте связи Кен Лабин, думая над разгадкой, не произнес: «А если это рыбы? Может, его к нам подвезли? А личинки в планктоне?»

И Джерри Седжер, недовольная попыткой этого убий­цы-перебежчика изображать из себя глубокого мыслите­ля, отмахнулась, как от ребенка: «Если он способен рас­пространяться с планктоном, зачем было так долго ждать? Он бы захватил весь мир сотни миллионов лет назад».

Может, и захватил бы, размышляла теперь Роуэн.

Хольцбринки поднялись на фармацевтике — их карь­ера началась до расцвета генной инженерии. Конечно, они старались шагать в ногу со временем. Когда на гра­ни веков была открыта первая геотермальная экосисте­ма, предыдущее поколение Хольцбринков влезло и туда: радовались новым надцарствам, просеивали кладограм­мы неизвестных видов — новые микроорганизмы, новые энзимы, выживающие при температурах, убийственных для любой формы жизни. Они каталогизировали меха­низмы клеток, лениво тикающих на многокилометровой глубине, таких медлительных, что их последнее деление относилось ко временам французской Революции. Они перестраивали редуцентов серы, задыхавшихся в кисло­роде, приспосабливая их пожирать нефтяные отходы и излечивать новые виды рака. Поговаривали, что поло­вина патентов на археобактерии принадлежит империи Хольцбринков.

Сейчас Патриция Роуэн сидит напротив Якоба и Ютты у них в гостиной и гадает, что еще они могли за­патентовать в последние дни на суше.