Край - Виктор Строгальщиков

— Не-а, — бесшабашно произнёс Ломакин. — Чего ради станут бабки тратить? Нового наймут, и все дела. Я, дурак, подумал: вы от них.

— Ты раньше времени не кисни, Валентин, — сказал Лузгин солидным голосом. — Там тоже люди, есть же совесть…

— Да я не кисну, — ответил Ломакин. — Надоело просто… Вы что пили-то, Василич?

— Самогон, — оторопело сознался Лузгин.

— Ну и гадость, — посочувствовал ему сосед. — По запаху — так чистый ацетон.

— А на вкус — ничего.

— Ну, конечно. От себя не пахнет.

— Да уж, — вздохнул Лузгин.

— Пардон, — Ломакин хмыкнул в темноте. — Не для вас минировал.

— Пить хочется, — сказал Лузгин.

— Здесь воды нет, — сказал Ломакин. — Но вы не рыпайтесь, пока не позовут. Только хуже будет.

— Что, бьют? — спросил Лузгин.

— Не очень. Так, иногда, от не хер делать… А вообще, я думаю, весь этот выкуп — так, прикрытие.

— То есть?

— Помните Кафтанюка?

— Конечно, — ответил Лузгин.

Кафтанюк был тюменский немалый начальник, ныне процветающий в Москве. Ломакин рассказал, как он за две недели до Закона через кафтанюковскую структуру прогнал на Вентспилс, балтийский морской терминал, две «вертушки» с нефтью — два состава, сто тысяч тонн, и танкеры уже шли к Роттердаму по нейтральным водам, когда Закон вступил в силу, и всю ломакинскую нефть одним моментом реквизировали в счёт давешних долгов перед бог знает какими инвесторами. Кафтанюк обиженно поклялся, что денег никаких от немцев-контрагентов он ещё не получал, но Ломакин нутром чуял, что его надули, что кто-то с кем-то сговорился. К тому же немцы на удивление спокойно восприняли срыв легального контракта и даже не пытались оспорить реквизицию, в то время как Международный суд в Гааге был попросту завален схожими исками. В компании Ломакина «поставили на счётчик»: его контракт, ему и отвечать. Он созвонился с немцами, за свои деньги нанял аудит в известной фирме «Меррилл-Линч» и уже собирался вылетать через Москву во Франкфурт, но вскоре на тюменской улице его кольнули в спину тонким лезвием и увезли и спрятали в деревне на границе.

— Я вначале думал: если так, то почему же сразу не убили? А потом понял. Надо, чтобы всё смотрелось натурально. Ко мне даже посредник приезжал. Хрен знает, кто и откуда, но по виду городской. Сумму, козёл, обговаривал. Да я уже допёр, что всё это туфта. А вообще, знаете, почему я до сих пор живой? Что меня пока спасает?

— Что? — спросил Лузгин.

— Да жадность, блин, бандитская! Бабки за похищение, я думаю, им уже выдали. Времени прошло солидно, посредник был, меня живого видел. Можно и того… Так ведь надеются, козлы, что им ещё и выкуп привезут! Вот почему я живой… Покурим, да? Только давайте одну пополам, а то хрен знает, сколько мы тут проторчим.

— У меня в сумке ещё есть, — сказал Лузгин.

— А сумка где? — усмехнулся в темноте Ломакин. — Будем экономить.

— Будем, — согласился Лузгин. Он достал и ощупал пальцами сигаретную пачку, вялую от полупустоты, и ему в голову пришла совершенно дурацкая мысль, что его с Ломакиным не тронут, пока у них есть курево. Он сидел на Досках, снизу тянуло холодом, и он уже боялся, что застудится слабым своим местом и будет потом мучиться. Лузгин постарался прикидывать, замёрзнет ли он в куртке и рубашке, если свитер снимет, скомкает и сядет на него. Но раздеваться при Ломакине и вообще суетиться в темноте ему показалось неловко, и он остался сидеть, как сидел, только продёрнул под себя, насколько смог, стёганый подол пуховика. Наверху, у них над головами, раздался выстрел, звук был отчётливый, хлёсткий, потом ещё и ещё. Лузгин даже дёрнул плечами, представив, как в тёмный двор врываются солдаты и косят всех налево и направо, потом открывается люк…

— Сколько там солдат на блокпосту? — спросил Ломакин.

— Отделение. И бронетранспортёр.

— Видел я их, — сказал Ломакин. — Меня через блокпост везли в открытую. Последний шанс у меня был. Все куплены, козлы.

— Ну, не все, — сказал Лузгин. — Что-то отвлекло, наверно. Они хорошие ребята. — И подумал: а сейчас их там убивают: и Коновалова, и Шевкунова, и Потехина с Храмовым, — и стал рассказывать Ломакину про пулемёт и пьяного Узуна, про убитую Потехиным узуновскую мать и про то, что должен был приехать старлей Елагин с инспекцией и подкреплением.

— Чёрных много?

— Много.

— Замочат пацанов, — сказал Ломакин. — Мою бы роту щас сюда… Уж я бы пострелял с ребятами! Я бы, глядь, душу отвёл…

— Ты в армии служил, Валентин?

— Конечно.

— А я вот не служил, — сказал Лузгин.

— Ну и зря, — сказал Ломакин. — Мне в армии понравилось. Там всё чётко, ясно и понятно.

— А дедовщина?

— Да херня это. Лично я никому сапоги не драил.

— А тебе драили?

— А мне драили.

— Но это же унизительно, Валя. И там ведь бьют, правда?

— А ты сам дерись. Ты поставь себя правильно. Я вот в роту охраны попал. После первой драки сказал «старикам»: ещё раз сунетесь — приду ночью с поста и всех перестреляю на хер.

— И пришёл бы?

— Пришёл, — сказал Ломакин. — Бывает так, что надо до края идти. Иначе заломают. Да это не только в армии, в жизни вообще так… Вот вы сказали, что у оонов-цев служили…

— Ну, не совсем, — сказал Лузгин. — Я по контракту был, не в штате.

— Какая разница, — сказал Ломакин. — Все равно враньё писали, правда?

— Я не писал, — сказал Лузгин. — Я только правил.

— Какая разница!

— Есть разница, — сказал Лузгин.

— Нет разницы, — сказал Ломакин. — Давайте спать, а то жрать сильно хочется.

— И пить, — сказал Лузгин. — Внутри всё горит.

— Это самогон. — Пальцы потрогали рукав лузгинско-го пуховика. — У вас куртка тёплая, можете лечь, доски длинные, хватит.

— Спасибо, Валентин, — сказал Лузгин. — Я попробую.

— Ия, — сказал Ломакин. — Утром что-то будет, я жопой чувствую.

— Тогда лучше не спать.

— Наоборот. Когда не спишь — всякая дрянь в мозги лезет.

— А тебе снится что-нибудь?

— Ну, — сказал Ломакин. — Один раз пацаны приснились.

— Дети, в смысле?

— Ну.

— Семья-то в Тюмени?

— Нет, в Венгрии.

— Вот как? — удивился Лузгин. — А почему не на Канарах?

— А вы были на Канарах?

— Нет, — сказал Лузгин. — А вообще-то я много где был.

— Канары — дрянь, там делать нечего. У меня в Венгрии, на юге, виноградник свой.