Пустая - Яна Летт

– Много знаешь о ворах?

– Не жалуюсь. – Он снова улыбнулся той, первой улыбкой – улыбкой мальчишки, замышляющего недоброе. – Но обо мне можно поговорить и потом. Это не так интересно, ведь о себе я все знаю. Ты – поправь меня, если я ошибаюсь – не можешь сказать то же самое.

– Если тебя интересует то, что было до, – я сделала акцент на последнем слове, – ты и сам знаешь, что тут мне порадовать тебя нечем. Я ничего не помню до того момента, как пришла в себя на берегу моря. Была ночь. Рядом лес. И птица. Чайка, если тебе это интересно…

– Между морем и лесом, значит. – Он поднял с земли треногу и крепко вкопал над костром. – Далековато от цивилизации, м, сестренка?

– Меня зовут Алисса. – Сама не знаю, отчего я так завелась.

В том, как Сорока говорил со мной, не было ни жалости, ни попытки уязвить, ни страха, ни предубеждения. Он говорил со мной так, как будто я была обычной девушкой… И хотя именно этого мне всегда хотелось, почему-то я почувствовала себя уязвленной.

– Но ведь Алисса – не твое настоящее имя. Так велика ли важность?

– Сорока – тоже не настоящее.

– Справедливо. – Он поворошил палкой горящие ветки. – Свое имя я себе выбрал, как и тебе хорошо бы выбрать свое.

– В смысле, хорошо бы? Я выбрала…

– Нет. Ты сомневаешься. – Сорока принялся с заметным усилием пилить окорок. – Иначе не запнулась бы, когда я тебя спросил. Ты мечешься… Алисса. Это напрасно. Имя – просто слово. Не имя определяет человека. Думаешь, мне не безразлично, под каким именем прославиться – Сороки или Веспирелиона Югендберского? Безразлично. Главное – доказать, что я чего-то стою. Угощайся – можешь взять белую кружку.

Некоторое время мы молчали, прихлебывая чай и слушая, как гудит в горах ветер.

– Извини, – наконец сказала я. – День был тяжелый… Ты мне помог. Спасибо. Если хочешь, я могу рассказать о себе… что-нибудь, раз тебе интересно.

– Да не напрягайся, сестренка. – Он стукнул своей кружкой по моей, достал из-за пазухи бутылочку из темного стекла. – Пей свой чай – я подолью кое-что покрепче, чтобы согреться, – бери сухари. И рассказывай – то, что хочешь.

И почему-то – может быть, дело было в чем-то крепком, подлитом мне в кружку, а может, в том, что во мраке у костра все казалось таким нереальным, а может, потому, что я очень устала об этом молчать, с Сорокой все равно собиралась с утра распрощаться, – ему я рассказала почти все. Рассказала о том, как пришла в себя и встретила Никто, как не послушалась его и стала странствовать одна в поисках кого-то, кто мог бы помочь мне вернуть себя.

– Ого-го. – Зеленые глаза Сороки уважительно сверкали, но в его голосе мне почудилась насмешка. – А ты непростая, да? Извини… Но неужели у тебя нет других целей или желаний… Ну, кроме того, чтобы узнать, кто да почему это с тобой сделал, и стать прежней, если, – он сделал паузу, – это возможно.

Я пожала плечами и взяла сухарь:

– Чего еще я могу хотеть?

Сорока хмыкнул:

– М… Ну, если хочешь знать мое мнение… – Он сделал театральную паузу, но я молчала. – Я все равно скажу. Помнишь, я говорил, что не имя определяет человека? Это так. Слова – бессмысленный фантик. То, кто ты такой, твоя суть – нравится это тебе или нет – тебя определяет. Так не лучше ли найти мечту по себе, а не тратить всю жизнь на то, чего достичь невозможно, а?

Я пожала плечами:

– Звучит грустно.

– Реально смотреть на вещи всегда грустно, но это дает большие преимущества. – Сорока подмигнул и отпил из кружки.

– Видимо, теперь ты расскажешь о преимуществах своего образа жизни? Ведь я о тебе все еще ничего не знаю.

– Разве мои преимущества не бросаются в глаза? – Сорока с гордым видом обвел рукой свой лагерь. – Погляди на мою летнюю резиденцию. Хороша?

– Ну, не так плохо. – Я не понимала, шутит он или нет, поэтому отвечала осторожно. – И чем же ты занимаешься, что смог позволить себе такую? И почему выбрал себе это имя – ведь у тебя есть настоящее?

Сорока расхохотался, запрокинув голову.

– Задаешь умные вопросы, сестренка. Я ведь говорил, что у меня к тебе дельце, не так ли? – Он протянул мне темную бутылочку, но я покачала головой – от того, что он уже добавил в кружку, по желудку растекалось приятное тепло.

– Как хочешь. Так вот, начну с конца. Я выбрал имя, потому что – хоть я и не пустой – мир отвернулся от меня… Так же, как от тебя. К чему носить имя, которое мне дал отец, если ему до меня не было дела? Мать, конечно, хотела убедить меня в обратном – мол, он писал очень милые письма с фронта… Как бы то ни было, он не женился на ней перед тем, как уехать туда, – а оттуда уже не вернулся. Мать погибла во время войны. Может, стоило называться по фамилии – так меня называли в приюте?.. Нет, не думаю. Хороших воспоминаний о том времени у меня не много. И вообще, если не возражаешь, я об этом говорить не буду.

– Все было настолько плохо?

Сорока на миг задумался.

– Представь длинный коридор зеркал – и все заляпаны пылью и грязью. Вот как это было. Настоящая жизнь началась после – мне дали работу и место, где жить, – каморку неподалеку от Черной Ленты.

– Черная Лента?

– Самый паршивый район Уондерсмина… если хочешь знать мое мнение. Ты не была в столице?

Не дождавшись моего ответа, Сорока взял одну из остро заточенных палочек и принялся чертить на земле в отсветах костра.

– Вот это – самый отменный район города, Портовый Котел. В этот самый Котел, сестренка, стекаются все, кто прибывает в город, и по морю, и по суше. Портовый район – много слухов, много людей, много возможностей. С другой стороны, на севере от тракта – вот он, тракт – Уондерсмин опоясывается Черной Лентой. Видишь, как вытянут в длину?

– Да. А кто тут живет? – Теперь я подумала, что Отпустивший послал мне Сороку. Уондерсмин он знал по-настоящему хорошо, и я слушала жадно – город оживал под его пальцами, очертания районов плясали в свете костра, как будто там сновали толпы людей.

– В основном фабричные рабочие, мелкие ремесленники и торговцы. Так, а вот тут, в середине, – Сердце, центральный район. Он действительно похож на сердце: между левой и правой половиной протекает река – Жог. Там – особняки богатеев, дворец правителя, театры, музеи… Сбоку от Сердца – Летучая Гавань, для воздушных судов. Район Огней: молитвенные места, храмы, дома храмовых служителей – все тут. Кроме этих пяти есть еще семь районов – о них могу рассказать завтра, если хочешь… когда станет посветлее. Если у тебя найдется бумага, могу даже карту нарисовать.

– Найдется. – Я пожалела, что не услышу продолжения. – Но ты говорил о себе.

– Ах да! – Он картинно хлопнул себя по лбу, и рыжие волосы засеребрились от пыли. – Разумеется… Мне определили место в Черной Ленте – на рыбной фабрике. Ты, конечно, не была на рыбной фабрике. Была бы – запомнила бы даже после того, что с тобой стало. Извини – не лучшая моя шутка. Да, фабрика… Как бы это сказать… Главное – запах! Ты пропитываешься им с ног до головы: даже если потом раза три намылишься, рыбьи потроха с себя не смоешь. Ребята, из которых в приюте уже выбили все надежды на лучшую жизнь, привыкли. – Небрежным движением ноги Сорока стер Черную Ленту. – Но не я.