Хирург. Бегун. Беглец - Юрий Волгин

Саранчи в то лето было много. Когда корабль останавливался, то маленький Густав слышал, как она хрустит под колесами. В тот день отец решил сделать привал на обед и у Густава появилось свободное время для того, чтобы понаблюдать за насекомыми.

Он нисколько их не боялся, потому что знал: они страшные на вид, но стоит ему, еще совсем юному и относительно слабому, сжать пальцы на голове скрипящей твари, как раз — и нету. Не нужны даже мускулы, как, например, круглый, твердый бицепс отца. Густав любил виснуть, вцепившись в его руку, а отец поднимал, опускал, поднимал и вновь опускал сына на согнутой руке, словно строительный кран бетонные блоки.

Густав сидел на корточках в тени дерева и смотрел, как саранча шевелится под его пальцем. У нее было сильное тело, на удивление сильное для такого крохотного существа. Но странник был сильнее. Он не хотел ее убивать, его лишь интересовало: а что будет? Насколько сильна саранча? Насколько прочна?

Он потянулся, чуть не упав, и поднял камень. Прицелился и ударил точно в голову насекомого, с попкорновым хрустом размозжив ее. Оттуда брызнула черная маслянистая жидкость, и саранча затихла, лишь слегка подрагивая мясистыми ногами.

Гус, как любила называть его мать, задумчиво коснулся останков того, что еще секунду назад было живым, и так же задумчиво вытер палец о джинсы, прочертив на светлой ткани полосу. Затем новая идея вспыхнула у него в голове, и он принялся увлеченно рыть.

Гус рыл могилу для саранчи.

Он сорвал с дерева ветку, переломил ее надвое, оставив тонкий слой коры сбоку, так, чтобы две части удерживались, и скрутил импровизированный крест, силуэт которого он видел множество раз на христианских кладбищах.

Потом положил тельце саранчи в ямку, засыпал его и воткнул сверху конструкцию из прутиков.

— Покойся с миром, — серьезно сказал маленький Гус и через минуту уже ловил другую саранчу.

Их было множество. Некоторым странник ломал ноги, другим перебивал тела, третьим разбивал головы, четвертым вырывал крылья, а некоторых заворачивал в листья и хоронил заживо. Глубоко.

Час на обед — он его пропустил, — час на сон. В похоронном бюро Гуса эти два часа пролетели незаметно.

Когда пришло время сниматься с места, под деревом раскинулось целое поле из крестов и темных маленьких прямоугольников могил, прибитых по бокам в горки маленькими кулачками. А Густав сидел перед этим царством мертвых, скрестив ноги, и наблюдал.

Он ждал, что будет дальше, как поведут себя его зеленые друзья.

В некоторых местах земля шевелилась. Иногда появлялись пыльные серые конечности саранчи, которая стремилась выбраться на поверхность.

Густав следил за могилами с детским любопытством, он искал ответ на вопрос: хватит ли у саранчи сил, сможет ли она выжить? И как это — выжить вообще, если перед тобой, буквально в полуметре, сидит тот, кто может эту жизнь оборвать в секунду.

Когда подошел отец, мальчик не хотел уходить, но ему пришлось. Идя к кораблю, он постоянно оглядывался, думая, что сейчас кто-то из той саранчи, что он оставил в живых, рванет из своей могилы на волю и обретет новое рождение.

Но ничего не происходило.

«Я уничтожил их», — подумал тогда маленький Густав.

Сейчас же, будучи большим и взрослым, вспоминая этот момент из детства, странник думал о том, что у саранчи имелась возможность спасения. Один-единственный, но выход: им нужно было затаиться и переждать пару часов в могиле. Ожидание зачастую — самый верный путь к спасению.

Но странник редко следовал этому правилу. Он мало когда ждал, стремясь поскорее разрешить ситуацию. Разложить ее на составные части, разглядеть, рассмотреть, понять, осмыслить и переварить, превратив в бесценный опыт.

«Козотрепка» стояла в нескольких километрах от Курска на специальной площадке. Хирург выбрал ее заранее: идеально ровное футбольное поле, отгороженное от снега забором и пятиэтажными домами, типичными для пригорода. В них никто не жил, согласно данным Кира и спутников МКГ, единственный очаг жизни в этом поселке находился на другой его стороне. И то была группа медленно вырождавшихся мутов. От зимы к зиме их становилось все меньше. Не более двадцати особей на этот год и приблизительно половины из них не станет к весне.

В общем, тихое и уютное местечко.

Мерно жужжали обогреватели, но свет и тепло почти максимально отводились из кабины и салона в операционный отсек. Густав сидел в полумраке и при температуре, годной лишь для того, чтобы изо рта не шел пар, а руки не мерзли.