Ё - Евгений Лукин

С виду не подумаешь, но дубрава была реликтовой. Ахнешь — и тут же смекнёшь, что отголосок, загулявший меж стволов, никакое тебе не эхо.

Собственно, что есть эхо? Слышимое свидетельство извечной нашей забитости и нищеты. Век за веком сдвигал мужичонка рваную шапку на унылые брови и, скребя в затылке, исторгал нутряное «эх», гулко отзывавшееся в лугах и перелесках. А эта, видать, дубрава как-то вот ухитрилась затаиться, не тронутая ни татарским игом, ни крепостным правом, ни лесоповалами советских времён, ни ужасами приватизации.

Ахо в отличие от эха звучит язычески ликующе и в то же время несколько затаённо. Есть ещё, говорят, такие чащобы, где отголоски не ахают и не эхают, а жутко молвить, ухают. Но в подобные дебри лучше не соваться, а то, не приведи Господь, набредёшь ненароком на какого-нибудь покойного атамана Уракова, в чьей шайке сам Стенька Разин состоял в кашеварах, покуда не застрелил своего учителя разряженным пистолетом.

* * *

В городе давно бесчинствует апрель, а здесь ещё держит оборону март. Правда, из последних сил. Бугорки просохли, в низинках изнывает слоистый слежавшийся снег. Серая прошлогодняя трава свалялась, как шерсть на дохлой собаке, хотя уже пробивается кое-где ярко-зелёная щетинка.

Дубрава внезапно раздалась — и на обширной поляне глазам трёх путников предстала толпа мегалитических столбов, глумливо величаемая в баклужинской прессе Секондхенджем, хотя, согласно данным радиоуглеродного анализа, хвалёный английский Стоунхендж был нагромождён гораздо позже.

Сельские в рощу не заглядывали, справедливо считая капище заклятым местом. Городские — те как-то раз додумались, привели экскурсию и долго конались впоследствии, чья вина. Было из-за чего: одна туристочка, постояв в центре двойного каменного оцепления, вскорости впала в депрессию и траванулась, ещё двое любителей неолита угодили в психушку. Да и остряк репортёр, прилепивший доисторическому памятнику насмешливое прозвище, тоже, говорят, добром не кончил.

— Ну и чего ради мы сюда пёрлись?

— Капиффе, — зловеще пояснил одутловатый визави Космического Разума. — Это капиффе!

— Видим, что капище. Пёрлись чего?

— Фто «фево»? Фто «фево»? — взволновался поэт. — Мефто — гибвое!

— Да может, оно только для добрых людей гиблое! А он-то — колдун.

— Двя ффех! Двя ффех гибвое!

Жёлчный сухопарый Арсений нахмурился и, подойдя к покосившейся ребристой глыбе, потрогал коряво начертанный автограф: «Здесь был Ва…».

Дальше надпись обрывалась.

Обернулся к совиноглазому Артёму:

— Что скажешь?

Тот был очень недоволен происходящим. Если честно, ему ещё вчера не понравилась затея, предложенная косноязыким глашатаем Вселенской Гармонии.

— Негоже, — угрюмо приговорил он, изучив нагромождения камней.

— Чего негоже-то? — ворчливо переспросил старший товарищ.

Родоначальник гласной поэзии оглядывался то на одного, то на другого сообщника. В глазах его тлела жажда мести.

— Мы — коммунисты, Арсений, — сурово напомнил Артём. — Православные коммунисты. И не пристало нам прибегать к помощи вражьих сил. Дзержинский чему учил? Холодный ум, горячее сердце, чистые руки. Да и апостол Павел тоже…

— А мы разве прибегаем? — возразил сухопарый. — Заманить поганца в самую серёдку…

— И что будет?

— Н-ну… что-нибудь да будет.

— Капиффе! — с трепетом напомнил поэт.

— Примолкни, а? — посоветовал ему через плечо волчеухий Артём. — Без тебя знаем, что капище. Не слепые.

Постояли, посомневались. В дубраве орали вороны.

— А может, оно и неплохо, что вражья сила… — помыслил вслух более опытный товарищ Арсений. — Скажут: доигрался чернокнижник. Поделом ему…

— Да ерунда это всё! — взорвался Артём. — В английском Стоунхендже что ни день туристы толкутся, исследователи всякие — и ничего, живы-здоровы…

— Ну то Англия… — уклончиво отозвался Арсений. — А у нас, знаешь, всяко бывает… Как бы только узнать, действует оно или… — Взгляд его остановился на родоначальнике гласной поэзии.

— Вот на нём и проверим, — с мужской прямотой брякнул совиноглазый.

Будущая жертва попятилась в ужасе.

— Вы фто? Вы фто? Ф ума фофли?

Дёрнулся кинуться наутёк, но тут же сообразил, что по такой местности при его физических данных далеко не убежишь. Во всяком случае, от товарища Артёма. И быть бы ему загнанным для опыта в магический круг камней, что даже справедливо отчасти, ибо не рой другому яму, когда раздался поблизости надтреснутый старческий голос:

— Вам что, голуби, жить надоело?