Открытие себя - Владимир Савченко

– Почти. – Она глядит снизу блестящими глазами нежно и лукаво. – Мы всюду должны быть вместе. Везде и всегда.

…Снова музыкальный сигнал – такой же. Скрипично-арфовый. И вслед за ним очень выразительное «кхе-гм», произнесенное очень знакомым голосом. Поворачиваю голову: конечно, кто же еще – Сашка. Стоит, оперевшись о спинку старого кресла, нога за ногу, голова чуть склонена к плечу. Одет не так, как днем (да и с чего ему быть одетым так же!): в светло-коричневой куртке и брюках, под курткой такая же, как у Люси, рубашка в мелкую клетку: над левым карманом у него тоже пришпилен жетон-параллелограмм с мозаичными искорками и блестящими извивами между нижней и верхней горизонталями.

Я несколько напрягся. И не из-за таких ситуаций, в которой Стриж наблюдает сейчас меня с Люсей, у нас случались драки – до крови, до выбитых зубов. Жду, что и Люся отпрянет или хоть отстранится от меня. Ничего подобного; спокойно глядит на Сашку, положив мне на грудь голову, обнимает за шею рукой.

– Ты, как всегда, кстати, – говорю я. – Впрочем, рад, что с тобой все обошлось. А то я беспокоился.

– Во-первых, не обошлось, я все-таки не раз подорвался на этих чертовых ампулах, разбивался на мотоцикле, получал нож в сердце… и даже погиб от легочной чумы в бактериологической войне. Во-первых, беспокоишься ты сейчас не о том: ты увел мою женщину!

– Уводят лошадь, Сашок, – мягко отзывается Люся, – или корову. А женщина решает сама.

– Да-да… – Сашка смотрит на нас, не меняя позы: голос у него какой-то просветленно-задумчивый. – Ты права. Если по-настоящему, то это я тебя у него уводил. Умыкал. Только теперь увидел, насколько вы пара. Смотритесь, правда.

Мне эта сцена уже кажется излишне театральной. Какие-то трое занудных положительных персонажей из отлакированной до блеска пьесы. Во мне пробуждается злость. Отстраняюсь от Люси.

– Послушайте! Можете вы толком объяснить… Если ты – ты! – столько раз погибал, то почему ты здесь? Почему знаешь об этом? И Люся откуда взялась? Что все это значит?

– Тупой, – говорит Стриж нормальным своим голосом, – тупой как валенок. Каким ты был… – И он красноречиво качает головой.

– Ну зачем так, – вступается Люся. – Просто человеку, когда он поднимается на новую ступень познания, всегда сначала кажется, что он уже на вершине. Алешенька, милый, почему ты считаешь, что Нуль-вариант… или, точнее, Нуль-центр – только один в многомерном пространстве?

– А?.. Ага! – Я смотрю на них во все глаза.

– Ротик закрой, простудишься, – заботливо говорит Сашка.

…Вот теперь мне понятно и их появление, и одежда с намеком на униформу, и эти жетоны. Я смотрю на Люсю: она та, да не та, к которой я летал вчера на биокрыльях, какую знал во всех вариантах. Та – обычная женщина, неразделимо привязанная чувствами (любовью, заботами, опасениями) к окрестному миру; когда нежная, ласковая, страстная, а когда – это и я знаю, и Сашка – как застервозничает, не дай бог, не подступишься. Эта – свободней, содержательней, одухотворенней: больше ясности в лице и в голосе.

И Сашка… Сейчас он вернулся к принятому у нас в общении тону – но это больше для меня, чем для самовыражения. Я замечаю отсвет больших пространств на его лице, тех самых вселенских просторов. Ясно, из каких вариантов они оба прибыли. И та жизнь, то бытие для них нормально.

– Порядок, – говорит Сашка, сходя с помоста. – Он дозрел, это видно по его лицу. – Да, Кузичка, да. И что ваш Нуль-вариант исчерпал себя, сходит на нет, это ты тоже правильно понял. Будем приобщать тебя к нашему.

– Зачем?! – Я пожимаю плечами. – Это ведь до первого сна, а в нем я скачусь обратно сюда. Душу только растравлю.

– Начинается!.. – Стриж выразительно вздыхает. – Нет, я с ним не могу. Люсь, попробуй ты!

– Алешенька. – Она гладит меня по волосам жестом почти материнским, глаза немного смеются. – Ну, ты действительно абсолютизируешь. Наши предки когда-то на четвереньках гуляли и все в шерсти. Сон – из того же атавистического набора. Ты перейдешь с нами туда, где люди непрерывно владеют сознанием. Решайся, а?

Под все эти захватывающие события и разговоры незаметно прошла короткая летняя ночь. Небо за домами светлеет, розовеет.

Собственно, я с первого Сашкиного слова уже решился и согласился, а кочевряжился только потому, что иначе же и согласие не имеет веса. Пусть чувствуют.

– А как там насчет пожрать? – спрашиваю. – Это не считается пережитком? А то я голодный как черт.

Люся смеется:

– Бедненький!

– Так с этого и начнем, – говорит Стрижевич, подталкивая меня к двери. – Пошли.

– Куда?

– На Васбазарчик пить молоко.

– А… а потом куда?

– Там видно будет.

И Люся улыбается несколько загадочно.

Дальше расспрашивать мне не позволяет самолюбие. На базарчик, так на базарчик.

Мы выходим из лаборатории, спускаемся к выходу, минуем Матвеича, который похрапывает в кресле в сладком утреннем сне. Идем по Предславинской в сторону восходящего за домами солнца.