Метро 2033. Пасынки Третьего Рима - Татьяна Живова

Показалось? Или все же нет?

Нет-нет, конечно, показалось! Это все неправда, что о ней говорят, мама выслушает, обязательно выслушает! И, может быть…

– Мам… Я хотел встретиться с тобой, поговорить… – в волнении теребя край парки и не замечая этого, продолжал алтуфьевец. – Узнать, почему ты ушла от нас тогда… Знаешь, отец погиб этой зимой, и я теперь совсем один… Может быть, ты согласишься… вернуться ко мне? Я… я все сделаю, чтобы тебе было хорошо со мной… Мама…

Сгрудившаяся вокруг них толпа сор-горинцев сочувственно молчала, переводя взгляды с одного на другую. Они тоже ожидали ответа.

Глаза женщины блеснули на сей раз уже откровенной неприязнью.

– Иди домой, мальчик! – холодно процедила она. – Иди и больше не приходи сюда. Ты ошибся. У меня нет и никогда не было детей от алтуфьевских отморозков! Тем более – детей-мутантов!

И, равнодушно повернувшись к Марку спиной, спокойно пошла прочь. Как будто его действительно не было. Никогда и нигде.

Раздалось дружное «Ах!» собравшихся. Толпа взволнованно зашушукалась.

– Но… мама… – потерянно прошептал подросток, чувствуя, как неудержимо и страшно наваливается на его плечи что-то неподъемное, тяжелое, давящее. Словно просевший от тяжести свод туннеля во время обвала. – Мама… Почему?..

Сор-горинка даже не дрогнула, закрывая за собой одну из дверей дома-поселка.

«Мама… За что ты так со мной?.. Чем я обидел тебя, мама, что ты настолько сильно возненавидела меня, совсем даже не зная, какой я?..»

Лифанов с нескрываемым сочувствием посмотрел на Марка и тихо вздохнул.

– Вон оно как бывает, парень… И правда, не нужен ты ей оказался. Так что лучше тебе уйти отсюда… Ваня! – позвал он кого-то из своих. – Проводи-ка парнишку до фактории и сдай с рук на руки Максимычу. И присмотри в дороге, чтоб чего не вышло.

– Есть! – по-военному козырнул молодой парень в светло-сером плаще, перетянутом ремнями оружейной амуниции. И повернулся к Марку: – Ну, пойдем, что ли, боец?..

…О’Хмара не запомнил ни недоступной прочим чужакам дороги от поселка до фактории, ни того, как шел по ней в сгущающихся предвечерних тенях. В ушах стояли последние жестокие слова матери, а перед глазами – ее равнодушно-неприязненное лицо.

А ведь он так надеялся…

«Почему ты отказалась от меня, мама? Что я тебе сделал?..»

В горле стоял колючий ком, дышать было трудно, на глаза невольно наворачивались слезы. Мир, казалось, утратил краски, став серым, как будто пеплом подернулся. Подросток безучастно брел за своим сопровождающим и не замечал ни попадавшихся под ноги сучьев, ни изредка цеплявшихся за волосы (шляпа с накомарником успела потеряться, но где и когда – этого он не помнил) сосновых иголок.

«Мама… Как же я теперь?.. Один…»

Сор-горинец Ваня все посматривал на него – кажется, даже с пониманием и сочувствием, но с расспросами и душеспасительными разговорами не лез. И на том спасибо.

Они спустились с горы и, пройдя мимо ворот и «таможни», вошли в здание фактории. Немного задержались в камере дезактивации, очищая одежду от случайной пыли.

– Максимыч! – окликнул фактора Ваня, едва войдя в зал харчевни. – Отвлекись-ка, тут к тебе дело есть!

Он что-то зашептал на ухо хозяину – видимо, пересказывал случившееся у них, наверху. Лицо фактора, неоднократно принимавшего в своем заведении соседских охотников, добытчиков и наемников и потому знавшего всех членов бригады Бабая, вытянулось, и он начал с удивлением, сочувствием и почему-то с уважением посматривать на Марка.

А тому было все равно. Апатия овладела им, скавен приткнулся куда-то в угол и бездумно уставился в стол.

Закончив делиться с фактором новостями, Ваня слегка потрепал подопечного по плечу:

– Ну, ты это… держись, не раскисай! – неловко проговорил он. – Сейчас Максимыч тебе чего-нибудь пожевать спроворит, да чайку на полезных травках… Посидишь тут, отдохнешь, успокоишься. Потом – до дому. Вечереет уже, ваши-то, небось, тебя уже хватились?

Марк промолчал, словно и не услышал, а может, так оно и было. Сор-горинец еще немного постоял над ним, потоптался, вздохнул и, кивнув на прощание фактору, вышел.

Спустя некоторое время на столе перед носом подростка возникла миска поджаристых оладий и кружка чая.

– Подкрепись, небось, оголодал уже за день-то, приключаясь… – послышался голос Максимыча, и на плечо мягко опустилась его жесткая ладонь. – Ты отчаянный парень, О’Хмара, и действительно – весь в своего батьку, каким я его помню. Но… жизнь, как видишь, иногда любит делать нам козью морду. Мне очень жаль, что так вышло, правда… – он помолчал. – Ладно, не буду тебе мешать. Посиди, успокойся. Если что – зови, понял?

Марк рассеянно кивнул. Фактор еще раз похлопал его по плечу и отошел к себе за стойку.

Пышные, с пылу с жару, картофельные оладушки, которыми так любил при случае полакомиться в этой харчевне юный охотник, на сей раз не лезли в горло и на вкус казались сухими и пресными, как прошлогодняя трава. Чай – обычно ароматный и насыщенный – сегодня почему-то отдавал полынным веником и горчил… а может, это просто были слезы, которые Марк не хотел, не мог показывать здесь никому?..

Умом он понимал, что сегодня получил закономерное и логичное подтверждение всему, что говорили ему на станции про мать и ее отношение к отцу и к нему. Но сердце продолжало исходить отравляющей горечью и рвущей по живому обидой: почему мама так с ним поступила? Так жестоко и несправедливо? Он же хотел как лучше…

Наверное, Максимыч в этот раз заварил ему какие-то специальные травы, приводящие в порядок раздерганные нервы. Потому что спустя некоторое время Марк поймал себя на том, что начинает потихоньку успокаиваться. Нет, ему по-прежнему было горько, больно и обидно, однако… поступок матери, как ни крути, все же не стал для него полной неожиданностью – его ведь предупреждали до этого, и не раз. Так что где-то в глубине души он был отчасти готов к такому повороту событий – просто до последнего надеялся на лучшее. Но, если разобраться… жили же они с отцом как-то все эти годы вдвоем, без жены и матери? Прекрасно жили! Живет ведь он после гибели отца один? Живет, да притом даже не бедствует. Неужели и дальше не сдюжит?

Мать Марк практически не знал, и потому ее отказ от него теперь, успокоившись после первого шока, переживал далеко не так болезненно, как в свое время потерю отца. Вот по нему он иногда тосковал так, что хоть волком вой. А мама… Да, она подарила ему жизнь, но в этой его жизни ее самой никогда не было. И потому не было связанных с ней воспоминаний, ощущений, чувств, кроме тех, что он сейчас испытывал. Но боль, обида, горечь, разочарование потихоньку отступали на второй план, теснимые задетым за живое самолюбием, гордостью и упрямством не привыкшего – в силу воспитания и нравов своего окружения – к «девчачьим нюням» юного алтуфьевца.

Марк решительно и сердито вытер кулаком предательски повлажневшие глаза. Губы его упрямо сжались.