Квадратный корень из лета - Гарриет Р. Хэпгуд

– Если тебе уже холодно, погоди, вот сейчас в воду зайдем… – сказала я.

Соф попробовала воду мыском и отскочила.

– Черт! Да я туда ни за что не полезу!

– Кто бы сомневался. – Я тоже попробовала воду пальцами, потом отважилась опустить ступню и задержать ее. Не так уж и холодно. Я шагнула вперед. Так, уже двумя ногами в море… Потом я сделала еще шаг. И еще.

– Готти, – прошипела Соф, когда я зашла выше щиколоток. – Возвращайся, я замерзла!

– Через секунду, – пообещала я, не оборачиваясь. Море, небо и временнóй тоннель были серыми. Грей. Я хочу плавать. Доплыть до самой Арктики, уплыть от своей жизни. Повернувшись, я направилась к Соф, поднимая тучи брызг.

– Ф-фу, слава богу! Если бы ты зашла в воду, а я нет, твой брат мог подумать, что я трусиха… Подожди, ты что делаешь?

Стянув свитер, я сунула его Соф вместе с шортами и снова пошла в воду в футболке и трусах. От соленой воды защипало ссадины, но благословенная боль заставила меня проснуться. Я пошлепала к тоннелю, пока не зашла в воду по колени.

– Готти! – взвизгнула Соф, когда я набрела на яму и провалилась по пояс. От холода перехватило дыхание, и единственным способом справиться с этим было полностью окунуться. Я присела, выставив голову над водой – легкие жгло огнем – и проплыла последние несколько футов до временнóго тоннеля. Колени саднило от песка, когда я отталкивалась ногами, к подошвам льнули скользкие водоросли, но вот я наконец добралась.

Воды я не видела – на этом месте была белесость, как на экране ненастроенного телевизора, но, по ощущениям, тут оказалось глубоко, по шею. Соф что-то кричала сзади, но я была слишком далеко, чтобы разобрать слова. Меня что-то потянуло за щиколотку, подводное течение затягивало вниз…

И я проплыла через Вселенную.

* * *

– Меня что, удочерили?

Я помогала Грею, в сотый раз перекрасившему «Книжный амбар» вместо уборки. В прошлом месяце он замазал грязь ярко-желтой, как нарциссы, краской. Я участия не принимала – рука еще была в повязке после Томаса. Желтый цвет продержался две недели, после чего дед ворвался в кухню с криком:

– Бардак, гори оно все синим пламенем! Это какое-то чертово кафе, только пирожных-корзиночек не хватает!

Поэтому вчера мы перекрасили все внутри в желтовато-белесый оттенок, который сразу выглядит грязным. Я помогала. А сейчас мы все расставляем по местам.

– Нет, пигалица, ты вся наша, – отозвался Грей со стремянки. – Подай мне вон ту коробку.

С трудом подняв коробку, я отдала ее деду и снова присела, разглядывая попавшийся под руку альбом семейных фотографий. Такова природа «Книжного амбара»: тонны книжек в мягкой обложке, половина собственность магазина, половина наши. Иногда Грей, уже выписывая чек, вдруг забирал книгу назад, заявляя, что она не продается.

– Но здесь же ни одной моей фотографии! – Сотни снимков Неда, крошечного и сморщенного; мама с папой смотрят на него с удивлением; затем пустые страницы, и наконец появляюсь я. Снимки просто вложены, даже не вклеены в альбом, и мне уже год. Взялась неизвестно откуда. Ну ясно, удочерили.

Затем снова начинаются фотографии, уже не так много, и папино лицо на них на тысячу лет старше. Он выглядит поблекшим. И больше нет фотографий мамы.

Грей со вздохом посмотрел на меня, оторвавшись от своего бульварного чтива. Я не сказала ему, что он поставил книги вверх тормашками.

– Понимаешь, пигалица, иногда жизнь слишком насыщенна, чтобы фотографировать. Нет времени остановиться и запечатлеть момент, потому что ты его проживаешь.

– А Нед? – На тринадцатилетие Неду подарили «Полароид», и он то и дело останавливал мгновения. Я открыла самое начало альбома, на свадебных снимках папы и мамы. Желтое платье туго обтягивает круглый, как пляжный мяч, живот, вместо фаты через лоб повязана лента, волосы короткие и подстрижены под маллет, как у меня в детстве. Совсем как Нед, мама совершенно не следила за модой, но при этом отчего-то выглядела стильно. Папа на каждой фотографии уместился лишь наполовину. Грей стоял с цветами, вплетенными в волосы.

– На, – сказал Грей, спустившись по скрипучей стремянке, и протянул мне мятый снимок из бумажника. Этой фотографии я еще не видела. На ней мама, и я сразу по привычке начала искать в ее лице свои черты. Мы с ней носатые, смуглые, темноглазые и темноволосые, только я непонятно почему перестала подстригаться… и тут я заметила, что на руках у нее младенец. Маленький, розовый, и это не Нед.

– Я?

– Ты, – подтвердил Грей.

До этого момента я считала, что все случилось одновременно: я родилась – она умерла. Никто мне не говорил, что между этими событиями существовала минута, когда у меня была мама.

* * *

Моргнув, я оказалась на кухне, прижимая к уху трубку домашнего телефона. В трубке шли длинные гудки, только я не помню, чтобы набирала чей-то номер. Последнее, что я помню перед тоннелем во времени, – как я была на пляже и пошла плавать в холоднющем море.

В другой руке у меня фотография, которую Грей отдал мне в «Книжном амбаре» пять лет назад. Мамина. Я потеряла ее почти сразу и так и не призналась деду. А сейчас вот держу ее в руке.

Где я, в каком времени?

Я опустила голову между коленями, пытаясь отдышаться. Я могу справиться со схлопыванием тоннеля во времени. А вот с тем, что снова повидала деда, не могу. Меня скрутило от нестерпимой боли. Я не знаю, как мне это пережить. Не понимаю, как пережили остальные. Я досчитала до десяти, все еще держа телефонную трубку, когда на другом конце ответил какой-то парень:

– Алло?

Я в панике огляделась. За кухонным окном цвели розы персикового оттенка и виднелась заросшая, нестриженая лужайка. Через спинку стула переброшена меховая курточка Неда, на столе трайфл[16]. Рядом с ним свалена всякая ерунда для вечеринок – пиньяты, упаковка воздушных шаров. На грифельной доске новое сообщение для Томаса позвонить маме, когда вернется из «Книжного амбара». Стало быть, время правильное.

– Джейсон? – хрипло спросила я, уже догадавшись, кому звоню.

– Да… – ответил он. – А это кто?

– Кха-кха, – откашлялась я. – Кхарго. Марго. Ну, то есть… я. Привет, – закончила я гладко, как огурец (папино выражение).

– Готти? – уточнил он, будто знает больше одной Марго и ему требуется прояснить ситуацию с помощью прозвища, которое он раньше никогда не использовал. – Что случилось?

Я же хотела спросить, что было, когда я исчезла в тоннеле времени! Все мои теории по поводу зонированного экрана лопнут, если окажется, что я исчезала в облаке дыма. Но у меня не получалось сформулировать вопрос. Мозг еще не совсем нагнал тело, и сложность того, что требовалось выразить, оказалась непосильной.