Игроки с Титана - Филип Киндред Дик

В кухне она стала кипятить воду для кофе.

Странно, отметил про себя Нат Флайджер, что же это мы собираемся привезти из этой поездки? Совсем не то, что мы с Леей ожидали поначалу.

Интересно, задумался он, хорошо ли это будет раскупаться?

* * *

Чистый приятный голос Аманды Коннерс, неожиданно раздавшийся в интеркоме, привел в состояние полной растерянности д–ра Эгона Саперба. Он в это время как раз проверял расписание своих завтрашних встреч.

— Доктор, вас хочет видеть джентльмен, назвавшийся мистером Уайлдером Пэмброуком.

Уайлдер Пэмброук! Д–р Саперб тут же напряженно выпрямился, не поднимаясь со стула, и непроизвольно отложил в сторону свою записную книжку. Что нужно в такое позднее время этому высокому полицейскому чину?

Он сразу же инстинктивно насторожился и произнес в микрофон интеркома:

— Одну минутку, пожалуйста.

Неужели он заявился сюда, чтобы в конце концов прикрыть той кабинет?

Тогда я, должно быть, уже принял, сам о том не догадываясь того, особого пациента. Того пациента ради обслуживания которого я существую. Хотя вернее было бы сказать, что я его так и не обслужил. Ибо у меня, наверное, ничего с ним не получилось.

От таких мыслей пот выступил у него на лбу. Значит, сейчас заканчивается моя карьера, и мне суждено разделить судьбу всех остальных коллег и сбежали в коммунистические страны, только вряд ли им там лучше.

Некоторые эмигрировали на Луну и на Марс. А немногие — хотя таких «немногих» на самом деле оказалось удивительно много — стали проситься на работу в «АГ Хемие» — организацию больше других достойную осуждения за свою деятельность против психоаналитиков.

Я слишком молод, чтобы уходить на пенсию, и слишком стар, чтобы переучиваться другой профессии, с горечью отметил про себя Саперб. Так что по сути мне ничего не остается делать. Я не могу продолжать свою деятельность, но не в состоянии и прекратить ее. Это и есть настоящее раздвоение, именно то состояние, которое так характерно для большинства моих пациентов. Теперь он ощущал куда более сильное сострадание к ним и понимал, какой невыносимо сложной становилась их жизнь.

— Просите комиссара Пэмброука, — сказал он Аманде.

В кабинет медленно вошел высокопоставленный полицейский с колючими глазами и сел прямо напротив д–ра Саперба.

— Меня заинтересовала девушка, которая сидит у вас в приемной, произнес несколько взволнованно Пэмброук. — Мне хотелось бы знать, что с нею станется. Возможно, мы…

Что вам нужно? — спросил напрямик Саперб.

— Ответ. На вопрос.

Пэмброук откинулся назад, достал золотой портсигар — антикварную вещицу прошлого столетия — щелкнул зажигалкой, тоже антикварной.

Затянувшись, уселся поудобнее, закинул ногу на ногу. И продолжил:

— Вас пациент, Ричард Конгросян, обнаружил, что он в состоянии дать отпор.

— Кому?

— Своим притеснителям. Нам, разумеется, в первую очередь. Очевидно, и любому другому, кто появится на сцене, в той же роли. Вот это мне и хотелось бы выяснить со всей определенностью. Я хочу работать вместе с Ричардом Конгросяном, но я должен обезопасить себя от него. Честно говоря, я его боюсь, притом в данных обстоятельствах боюсь его больше, чем кого бы то ни было на свете. И я понимаю, почему, — я прибегал к помощи аппаратуры фон Лессинджера и прекрасно себе представляю, о чем говорю. Что является ключом к его мозгу? Как мне поступить, чтобы Конгросян… — Пэмброук, оживленно жестикулируя, подыскивал нужное слово, — …стал в большой степени заслуживающим доверия, чтобы его поведение было более предсказуемым? Вы понимаете, о чем идет речь. Мне, естественно, совсем не хочется, чтобы он схватил меня и зашвырнул на два метра под землю в одно прекрасное утро, когда мы слегка с ним повздорим.

Лицо его было бледным, сидел он теперь, напрягшись всем телом, и было видно, насколько хрупким было сохранявшееся еще им самообладание.

Д–р Саперб ответил после некоторой паузы.

— Теперь я знаю, кто этот пациент, которого я дожидаюсь. Вы солгали, сказав, что меня должна постичь неудача. Фактически я жизненно необходим вам. А пациент мой в общем–то душевно здоров.

Пэмброук пристально на него поглядел, но ничего не сказал.

— Этот пациент — вы сами.

Через некоторое время Пэмброук кивнул.

— И это совсем не связано с деятельностью правительства, — сказал Саперб. — Это все было организовано по вашей собственной инициативе.

Николь к этому не имеет ни малейшего касательства.

По крайней мере, непосредственно, отметил он про себя.

— Советую вести себя поосторожнее.

С этими словами Пэмброук свой служебный пистолет и небрежно положил его себе на колени, однако рука его оставалась в непосредственной близости к оружию.

— Я не в состоянии объяснить вам, каким образом можно взять под контроль Конгросяна. Я и сам не могу его контролировать — вы в этом имели возможность убедиться.

— Но вы должны знать, как это сделать, — настаивал Пэмброук, — именно вы в первую очередь должны знать, смогу я работать вместе с ним или нет.

Ведь вы очень многое о нем знаете — как, наверное, никто другой.

Он поглядел на Саперба в упор, взгляд его немигающих глаз был ясен.

Он ждал ответа.

— Вам придется рассказать мне, какую работу вы хотите предложить ему.

Пэмброук, подняв пистолет и направив дуло его прямо на Саперба, произнес:

— Скажите мне, какие чувства он питает к Николь?

— Она ему представляется чем–то вроде фигуры Великой Матери. Как и всем нам.

— «Великая Мать»?

Пэмброук решительно перегнулся через стол.

— Что это?

— Великая изначальная мать всего сущего.

— Значит, другими словами, он боготворит ее. Она для него не простая смертная женщина. Как же он станет реагировать… — Пэмброук осекся в нерешительности. — Предположим, Конгросян внезапно станет одним из гестов, притом настоящим, приобщенным к одной из наиболее тщательно охраняемых государственных тайн. Заключающейся в том, что подлинная Николь умерла много лет тому назад, а так называемая «Николь» всего лишь актриса.

Девушки по имени Кейт Руперт.

В ушах Саперба гудело. Он неплохо изучил Пэмброука и теперь был абсолютно уверен, что когда этот взаимный обмен мыслями завершится, Пэмброук пристрелит его.

— Потому что, — продолжал Пэмброук, — это истинная правда.

После этих слов он затолкал пистолет назад, в кобуру.

— Потеряет он свой страх, свое благоговение перед нею тогда? Будет ли он способен… сотрудничать?