Голубой Марс - Ким Стэнли Робинсон

Северное побережье острова Минус Один было не таким холмистым, как остальная его часть, и, когда они спустились на его равнину, то увидели строения, стоявшие скученно. Они предназначались для проведения Олимпиады и походили на что-то древнегреческое. Здесь были стадион, амфитеатр, священная роща секвой и, на внешней точке над морем, небольшой храм с колоннами, сложенный из какого-то белого камня, не мрамора, но похожего по виду – возможно, соль с алмазным покрытием. Вверху на холмах высились временные лагеря юрт. Вокруг слонялось несколько тысяч человек – наверное, бо́льшая часть населения острова и приличное число гостей со всего бассейна Эллады: игры до сих пор оставались, в первую очередь, местным событием. Поэтому они удивились, встретив на стадионе Сакса, который помогал делать замеры на соревнованиях метателей. Он обнял их и кивнул, в своей рассеянной манере.

– Сегодня Аннарита будет метать диски, – сказал он. – Должно быть интересно.

И во второй половине этого прекрасного дня Майя и Мишель присоединились к Саксу на стадионе и позабыли обо всем, кроме соревнований. Они стояли прямо на поле, так близко от спортсменов, как только можно было желать. Майе больше всего нравились прыжки с шестом, они ее завораживали: этот вид, как никакой другой, демонстрировал возможности марсианского g. Хотя, чтобы их использовать, требовалось овладеть сложной техникой: разгоняться управляемыми скачками, найти точку опоры для чрезвычайно длинного шеста, который к тому же сильно трясся при беге, прыгнуть, подтянуться, подскочить ногами вверх, в таком положении взлететь в воздух выше шеста, подняться еще немного вверх, аккуратно изогнуться над планкой (если получится) и завершить все долгим падением на воздушную подушку. Марсианский рекорд составлял четырнадцать с лишним метров и сейчас выполнял прыжок молодой мужчина, который уже победил в соревновании и пытался взять пятнадцать метров – но неудачно. Когда он упал на подушку, Майя увидела, каким он был высоким, с широкими мощными плечами и руками, но остальное было худым и даже костлявым. Женщины-прыгуньи, ждавшие своей очереди, выглядели так же.

И так во всех соревнованиях: все были крупными, тощими и мускулистыми. Новый вид людей, подумала Майя, чувствуя себя маленькой, слабой и старой. Homo martial. Она была рада, что у нее были крепкие кости, которые все еще ее выдерживали, иначе было бы стыдно находиться среди этих созданий. И она стояла, не ощущая своей несогласной с окружением грации, и смотрела на дискоболку, о которой упоминал Сакс, – она закрутилась, набирая скорость, а потом выбросила диск, и тот полетел, словно запущенный из метательного устройства. Аннарита была очень высокой, с длинным торсом и необъятными мускулистыми плечами. Широчайшие мышцы ее спины напоминали крылья, изящная грудь теснилась под трико. У нее были узкие бедра, мощный таз и крепкие длинные голени. Да, она была красавицей из красавиц. И очень сильной, хотя и было очевидно, что метать диски так далеко ей удавалось благодаря быстроте ее вращения.

– Сто восемьдесят метров! – воскликнул Мишель, улыбаясь. – Вот это успех!

Женщина была довольна. Спортсмены сосредотачивали все усилия в момент своего действия, затем расслаблялись – или пытались расслабиться, – растягивая мышцы и перебрасываясь шутками. Здесь не было ни судей, ни табло – только несколько помощников вроде Сакса. Люди сменяли друг друга, проводя те соревнования, в которых не участвовали сами. С громким хлопком начались состязания в беге. Время засекали вручную, называя результаты вслух и выводя их на экраны. Толкание ядра по-прежнему выглядело тяжелым и нескладным. Копья, казалось, улетали в бесконечность. Прыгуны в высоту, к удивлению Майи и Мишеля, не могли брать выше четырех метров. В длину прыгали на двадцать, и исполнение прыжка выглядело потрясающе: атлеты махали ногами на протяжении всего прыжка, который длился четыре-пять секунд, и пересекали таким образом приличный кусок поля.

Ближе к вечеру начались забеги на короткие дистанции. Как и в других дисциплинах, мужчины и женщины соревновались вместе, и все были одеты в трико.

– Интересно, не уменьшился ли в этих людях половой диморфизм? – сказал Мишель, наблюдая за тем, как спортсмены разогревались перед стартом. – Для них все стало намного менее гендеризировано: они выполняют одну и ту же работу – только женщины раз в жизни беременеют, и то не все, – занимаются одними и теми же видами спорта, развивают одни и те же мышцы…

Майя, полностью уверовавшая в реальность нового вида людей, к этому замечанию отнеслась с издевкой:

– Тогда почему ты все время пялишься на женщин?

Мишель ухмыльнулся.

– Ну я-то вижу разницу, но я отношусь к старому виду. Мне просто интересно, видят ли это они.

Майя громко рассмеялась.

– Да ну, ты посмотри туда или вон туда, – она указала на спортсменок. – Пропорции, лица…

– Да, вижу. Но все же, это не как… скажем, Бардо и Атлас, если ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю. Эти симпатичнее.

Мишель кивнул. Майя подумала, что он об этом и говорил с самого начала. На Марсе, наконец, должно стать очевидным, что все они – боги и богини, которым полагается жить в священном довольствии… И половые различия были заметны. Впрочем, она тоже относилась к старому виду, и дело могло быть в ней. Но тот бегун… ах! И вон женщина, пусть и с короткими сильными ногами, узкими бедрами и плоской грудью. А кто это рядом с ней? Еще одна женщина… Хотя нет, мужчина! Прыгун в высоту, изящный, как танцор, – хотя у всех, кто занимался этой дисциплиной, имелись проблемы – Сакс пробормотал что-то о какой-то траве. И все же, даже несмотря на то, что некоторые из них выглядели слегка андрогинными, пол большинства было довольно легко определить.

– Сама видишь, о чем я, – сказал Мишель, понаблюдав за ней.

– Вроде бы. Но интересно, молодежь действительно видит это по-другому? Если с патриархатом покончено, то должен неизбежно появиться новый социальный баланс полов…

– Это то, чего требуют в Дорсе Бревиа.

– Тогда, может, это и создает проблемы для иммиграции с Земли? Не ее объем, а само то, что прибывающие люди происходят из более старых культур. Они будто прилетают из средневековья и вдруг встречают тут этих огромных минойцев, с их почти одинаковыми мужчинами и женщинами…

– И новым коллективным подсознанием.

– Да, наверное. И прибывшие не могут с этим совладать. Они теснятся в иммигрантских гетто или даже в новых городах, где соблюдают свои традиции. Сохраняют связь с домом и ненавидят все здешнее, и их старые культуры снова пронизывает ксенофобия и мизогиния – по отношению как к их женщинам, так и к уроженкам.

Она действительно слышала о проблемах в городах – в Шеффилде и по всей восточной Фарсиде. Случалось, что молодые уроженки выбивали дерьмо из удивленных иммигрировавших обидчиков; иногда бывало и наоборот.

– И молодым уроженцам это не нравится. Им кажется, что они подпускают к себе каких-то чудовищ.

Мишель изобразил гримасу.