Книга Странных Новых Вещей - Мишель Фейбер

— Муж и жена в одной команде, — сказала Моро, пряча бутылку в объемистую сумку — Думаю, это было бы очень романтично.

Она говорила мечтательно, словно романтика для нее была чем-то экзотическим и странным, тем, что можно наблюдать в стае обезьян или белых гусей, но уж никак не среди ее знакомых.

Питер закрыл глаза. Последнее сообщение Би и его ответ отпечатались в его мозгу так же явственно, как любой стих из Евангелия.

Питер, я люблю тебя, - писала она, - но прошу тебя, не возвращайся домой. Умоляю тебя. Оставайся там, где ты есть. Это безопаснее, а я хочу, чтобы ты был в безопасности. Это последнее сообщение, которое я смогу тебе отослать. Я больше не могу оставаться в этом доме. Я буду жить с другими людьми, с чужими людьми. Я точно не знаю где. Мы будем переезжать. Я ничего не могу тебе объяснить, просто поверь мне, что так будет лучше. С тех пор как ты уехал, здесь все переменилось, все уже не так. И все меняется ужасно быстро. Безответственно с моей стороны приводить дитя в этот гниющий мир, но альтернативой было бы убийство, а на это меня не хватит. Думаю, в любом случае плохой конец неизбежен, и для тебя будет благом не возвращаться и не видеть этого. Если ты любишь меня, то не заставишь смотреть, как ты страдаешь. Забавно, что много лет назад, когда мы только встретились, меня предупреждали, что ты жестокий и бессердечный эксплуататор чужих чувств, вечно манипулирующий людьми, но я знаю, что в душе ты невинен, как ребенок. Ныне эта планета стала слишком жестокой для тебя. Мне будет утешением думать о том, что ты в безопасности и что у тебя есть какой-то шанс на счастливую жизнь.

Беатрис

На это он незамедлительно, не раздумывая ни минуты, ответил только:

В опасности и в безопасности, в счастье или в несчастье мое место рядом с тобой. Не сдавайся. Я тебя найду.

— Ты там береги себя, о’кей? — сказал Би-Джи. — Ты отправляешься в гаааадкое место. Держись. Не расслабляйся там. Обещаешь?

Питер улыбнулся:

— Обещаю.

Они с этим большим человеком пожали друг другу руки, чопорно и официально, словно дипломаты. Ни крепких объятий, ни прочих дружеских жестов. Би-Джи умел подогнать жесты к случаю. Он развернулся и ушел бок о бок с Моро. Питер смотрел, как их фигуры удалялись, уменьшались, а потом вовсе исчезли на фоне уродливого фасада сшиковской базы. Потом он сел на качели, крепко вцепился в цепи и заплакал. Беззвучно, без всхлипов, без рыданий — Любительница—Пять не смогла бы назвать это «ςлишком долгой пеςней». Слезы тихо лились по щекам, а воздух слизывал их, не давая упасть на землю.

Наконец Питер вернулся к мешку и опустился рядом с ним на колени. Без особого труда он взял его и положил себе на бедра. Затем, обхватив мешок руками, подтянул его к груди. Мешок был вроде бы тяжелее, чем Би, хотя трудно сказать наверняка. Человека поднять в чем-то легче. Так не должно быть, потому что сила тяжести действует на обоих, от нее никуда не денешься. И все-таки Питеру приходилось поднимать бесчувственные тела, а потом он поднимал Би — и разница была. А ребенок... ребенок еще легче, гораздо легче.

Так он и сидел с мешком в обнимку, пока колени не заныли и не затекли руки. Когда он наконец спустил мешок на землю, оказалось, что Грейнджер стоит рядом и наблюдает за ним — как долго, он понятия не имел.

— Я думал, ты сердишься на меня.

— И потому сбежал?

— Просто не хотел тебе надоедать, думал немного освободить пространство.

Она засмеялась:

— Вот уж чего-чего, а пространства мне хватает — вся Вселенная.

Он окинул ее взглядом с ног до головы, стараясь делать это не слишком навязчиво. Она казалась хладнокровной, собранной, была одета как всегда, готова к работе.

— Ты ведь тоже летишь домой, правда?

— Правда.

— Значит, будем вместе.

Она не смягчилась ни на йоту от этих слов.

— Мы будем на одном и том же корабле, но в полном беспамятстве.

— Мы проснемся вместе в конце пути, — сказал он.

Она не смотрела на него. Они оба знали, что их пути разойдутся.

— А ты... — начал он и умолк, словно не решаясь спросить. — Ты ни капли не жалеешь, что уезжаешь отсюда?

Она пожала плечами:

— Да найдут они другого фармацевта. И другого священника. Незаменимых нет.

— Да. И каждый незаменим.

Их отвлек звук мотора. Неподалеку от базы отъезжал автомобиль, направляясь в сторону Большого Лифчика. Это был тот самый черный фургон — катафалк Курцберга. Механики его отремонтировали, доказав, что, даже пораженный молнией и объявленный мертвым, ты, будучи автомобилем, воскреснешь снова. Автомобиль был не совсем как новенький, но отрихто-ванный заботливыми спецами. Внутри фургона были какие-то трубы, они не помещались и торчали из задней дверцы, закрепленные веревками. Койку оттуда, наверное, вынули. Теперь, когда персонал точно знал, что пастор мертв, конечно, не было нужды оставлять его машину в том же виде в гаражном боксе, обозначенном «Пастор», и ее пустили в оборот. Бережливость лучше богатства. И впрямь, Курцберг даже похороны сам себе устроил, не сваливая проблемы на головы сотрудников. Вот так человечище!

— Ты все еще молишься за моего папу? — спросила Грейнджер.

— У меня сейчас сложности с молитвами, — ответил он, нежно снимая ярко-зеленую комаху с рукава и выпуская ее в воздух. — Но скажи мне... Как ты собираешься его найти?

— Там видно будет, — ответила она. — Дай только доберусь до дому. Там что-нибудь придумаю.

— У тебя есть родня, которая сможет помочь?

— Наверное, — сказала она, и в этом ее «наверное» было столько же надежды, сколько на помощь футбольной команды Тибета, или стада говорящих буйволов, или всего ангельского воинства.

— Ты никогда не была замужем, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя фамилия до сих пор Грейнджер.

— Многие женщины не меняют фамилии после замужества, — сказала Грейнджер.

Похоже, от такого бодания с ним она приободрилась.

— Моя жена сменила, — сказал он. — Беатрис Ли. Би Ли. — Он смущенно ухмыльнулся. — Глупо звучит, конечно. Но она ненавидела отца.

Грейнджер замотала головой:

— Нельзя ненавидеть отца! В глубине души это невозможно. Просто нельзя. Он дал тебе жизнь.

— Давай не будем об этом, — попросил Питер. — А то опять начнем обсуждать религию.

Катафалк Курцберга был теперь лишь точкой на горизонте. Сверкающее созвездие дождя висело прямо над ним.

— Как ты назовешь своего ребенка? — спросила Грейнджер.

— Не знаю, — ответил он. — Это все... мне пока трудно об этом размышлять. Чуть страшновато. Говорят, это навсегда меняет человека. Я не говорю, что не хочу перемен, но... Как посмотришь, что в мире творится, куда все катится... Решиться подвергнуть ребенка такой опасности, предоставив невинное дитя бог знает... кто знает, чьей воле... — Он осекся и умолк.