Город в конце времен - Грег Бир

Эпитом присел на корточки. Со временем его движения стали увереннее, не столь неуклюжими, как раньше, хотя комфорт Разбитой Башни и помощь прислуги, в том числе собственных ипостасей, остался далеко позади. Он потихоньку приобретал личный тип подвижности, своеобразную грацию, которая напомнила Гентуну об ангелине, — впрочем, удивляться не приходится.

— Ах, мои извинения. Впредь постараюсь не быть таким щедрым.

— Да я не возражаю, — тихо сказал Джебрасси, уставившись на игру волнистой ряби на поверхности ближайшего валуна. — Просто нужно время, чтобы со всем разобраться. Подумать о разных новых вещах — и сделать так, чтобы они стали частью меня.

— Молодец, — одобрил Полибибл. — Во время оно философы любили забавляться со своими учениками — или лакеями — в игру из вопросов и ответов. Каждый вопрос, как уверяли философы, пробуждал ранее полученные, но латентные знания, — а порой и врожденные инстинкты. То, что ты сейчас испытываешь, нельзя считать простым заполнением твоего ума потоками, которые якобы из меня хлещут. Напротив, в этом проявляется твое новое качество — точно по расписанию, как я и планировал.

Гентун закатил глаза, потряс головой и спросил:

— Вы заставили нас свернуть с луча маяка. Почему?

— Маяк мы отыщем, — ответил Полибибл. — Он, знаете ли, извращен с давних пор — сразу после исчезновения моей дочери, а затем и Сангмера, который отправился ее разыскивать.

Лицо Джебрасси сморщилось от тревоги и отчаянья.

— Почему?! — Его внутренний голос до сих пор утверждал, что маяк должен быть неприкосновенным — ведь это единственное, что направит к Натарадже, к конечной цели, к причине того, что их вообще создали. — Не может быть! Кому это надо?

Полибибл встретил очевидный гнев своих спутников с отстраненной печалью — достаточно незамысловатая мимика для столь древнего существа. Ответил он не сразу.

— Я сам едва ее помню. Она мое дитя в той же степени, в какой я ее творец.

— Эту историю мы знаем, — сухо заметил Джебрасси.

— У нее много версий, — возразил Полибибл. — Возможно, истина таится где-то в мусоре, который подпирает фундамент Кальпы. Фрагменты воспоминаний, которые мне удалось-таки извлечь, необходимо сравнить с огромным количеством вариантов.

Джебрасси набычился и обошел эпитома кругом, кипя от гнева. Полибибл следил за ним спокойным взглядом, который, впрочем, нельзя было назвать полностью бесстрашным.

— Мои соплеменники там гибнут или еще чего похуже — и зазря, просто так? — прорычал юноша. — Потому что некий Эйдолон что-то запамятовал, а всем остальным плевать?

— Отнюдь, — сказал Полибибл. — Среди Эйдолонов любая вещь, любое событие обладает смыслом, порой и не одним. Моему основному, более великому «я» были ведомы отличительные особенности тех изменений, которым со временем предстояло произойти в Хаосе — я говорю о его постепенной редукции, стягивании. Сейчас маяк указывает как раз на ту точку, куда нам надо попасть. Направление луча выправилось. Присядь-ка.

Он похлопал грунт возле себя.

Джебрасси переводил взгляд с эпитома на Гентуна, стараясь контролировать свой неуемный гнев. Неужели все его предшественники были обречены с самого начала? Неужели их приносили в жертву, чтобы отвлечь врага, устроить дымовую завесу, подготовить плацдарм для будущего, в котором преуспеют лишь немногие избранные?

Невероятным усилием воли Джебрасси заставил себя сесть и, уронив подбородок на грудь, уставился на черную пыль и колючие, древние камни.

— Путь, которым мы идем, — сказал Полибибл, — соответствует наиболее оптимальной версии, которую мне удалось извлечь из всех историй. Обратись к своим проклюнувшимся способностям — подумай об Ишанаксаде, о том, как она совершала то же самое странствие. Подумай о ее давнем самопожертвовании, чтобы дела вновь пошли, как полагается.

— Вы заставили нас разыскать эти истории, затем взять их с собой. Вы хотели, чтобы мы нашли единственный правильный вариант, перепробовав все остальные. Лишь оттого, что сами потеряли истину. Всему виной ваша небрежность!

— Про небрежность не отрицаю, — скромно признал Полибибл. — Однако сбор информации о прошлом — даже если бы удалось все сохранить на протяжении десятков триллионов лет — упаковать эти сведения в микрокосм… нет, на эту задачу ушло бы куда больше времени и усилий, нежели на создание и анализ Вавилона, — если смотреть с практической точки зрения. Более того, даже если бы мы пошли на этот выбор, то сохранение одной-единственной истории — пусть в нескольких сомнительных вариантах — вряд ли оказалось бы достаточным для зарождения нового космоса. Нет, этого не хватило бы для соблазнения и отвлечения Мнемозины, для пробуждения Спящего.

— «Спящего»? — Гентун сел напротив эпитома и юноши. — Эта идея давно устарела. Предполагается, что Спящий умер в конце первого творения.

— Отец муз, — задумчиво кивнул Полибибл. — Брахма, как его некогда именовали. Нет, он не умер. Ему просто скучно, — а посему он спит.

— Галиматья какая-то, — проворчал Джебрасси, борясь с брезжащим пониманием. Ему совсем не хотелось отвлекаться на новые рассказы, которые могли затупить чувство гнева.

Где-то там находится Тиадба. Наверное, они никогда ее не найдут…

Однако Полибибл по-прежнему брызгал знанием, и на этот раз их задела эмоция, исходящая непосредственно от Великого Эйдолона.

Ишанаксада.

Джебрасси с Гентуном переглянулись: подобного они не испытывали за всю свою жизнь — печаль представителя древнего племени или рядового Ремонтника не шла в сравнение с чувством утраты и предательства, которое разрасталось, зрело, смягчалось и обострялось одновременно среди тысяч миллионов эпитомов и ангелинов, от вершины Разбитой Башни до самого ее цоколя… на протяжении полумиллиона лет.

— Ратуш-Князья. Они изменили настройку маяка. Предали вас… — промолвил Гентун.

— Они предали мою дочь, — прошептал Полибибл, отводя глаза в сторону, словно прячась от своего отражения. — Возможно, мы все предали ее. О, что довелось ей пережить! — пока она скрывалась, ждала все это время. Или хуже того — она могла угодить в плен…

— Если вам известны все повествования, то ведомы и все окончания, — сказал Джебрасси. — Какое из них верно?

— У любой истории гораздо больше развязок, нежели зачинов, — ответил Полибибл. — Самые лучшие повести начинаются посредине, затем возвращаются к началу, после чего переходят к концу, которого никто не мог предвидеть. Порой, когда возвращаешься к середине, история меняется вновь. По крайней мере, так было в эпоху моей юности.

Его голос действовал гипнотически. Перед глазами слушателей возникла кружащаяся матрица фатумов, в глуби которой таилась крошечная и неясная фигурка, от которой почти не осталось воспоминаний за несметное количество веков.

— Ратуш-Князья, — напомнил Хранитель. В его устах это слово прозвучало как ругательство.