Дети Бога - Мэри Д. Расселл

Потрясенная этой мыслью, Джалао фыркнула на нее, но София не отступила.

— Разве они дети, что вы обязаны их таскать? Сипадж, Джалао: у джана'ата нет права разводить вас, нет права решать, у кого должны быть младенцы, кому жить, а кому умирать. У них нет права убивать вас и поедать вашу плоть! Канчей говорит, что таков закон, но этот закон имеет силу лишь потому, что вы соглашаетесь с ним. Измените закон!

Увидев сомнение — легкое, озабоченное раскачивание из стороны в сторону — София прошептала:

— Джалао, вам не нужны джанада. Это они нуждаются в вас!

Девушка сидела неподвижно, распрямившись и глядя перед собой.

— Но что джанада будут есть? — спросила она, наставив уши вперед.

— Какая вам разница? Пусть едят пиянотов! — раздраженно воскликнула София. — Ракхат кишит животными, которыми могут питаться хищники.

Наклонившись вперед, она заговорила с убежденностью и настойчивостью, полагая, что наконец нашла кого-то, способного видеть, что руна не следует содействовать собственному порабощению:

— Вы больше, чем мясо. У вас есть право подняться и сказать: «Больше никогда!» На их стороне когти и обычай. На вашей — численность и…

«Справедливость», хотела сказать София, но в руандже не было такого слова.

— У вас есть сила, — сказала она в конце концов, — если вы пожелаете ее применить. Сипадж, Джалао: вы можете освободиться от них.

Несмотря на свою юность и принадлежность к руна, Джалао ВаКашан, по-видимому, не только могла, но и хотела жить собственным умом. Тем не менее, когда она заговорила, то произнесла лишь:

— Кое-кто обдумает твои слова.

То есть Софию вежливо отшили. Эмилио Сандос всегда переводил формулу «Кое-кто обдумает твои слова» как «Когда свиньи заимеют крылья, я расскажу тебе о своей бабушке».

София вздохнула, сдаваясь. «Я пыталась, — подумала она. — Как знать? Возможно, эти семена все же дадут всходы».

На следующее утро кашанские визитеры ушли, и жизнь в Труча Саи вернулась к прежней рутине: забота о младенцах, собирание и приготовление еды, потребление ее — причем почти непрерывное. Это была безмятежная жизнь, пусть и без особых перспектив, и София благословляла каждый день, прошедший без событий, сопротивляясь панике, когда накатывали спазмы. Ощущаясь в самой глубине тела, они были не настолько сильными, полагала София, чтобы иметь последствия, однако в такие моменты она старалась не шевелиться и убеждала свою матку угомониться.

Руна, которые мало чему удивлялись, тем не менее находили беременность Софии поразительной — из-за ее продолжительности и того, как она влияла на Софию. Взрывание стручков датинсы упоминалось слишком часто, и примерно за четыре недели до положенного дня София, страдая от боли в пояснице и душной жары, наконец постаралась донести до сведения каждого на площади в десять квадратных километров, что она больше не желает слышать ни слова о ком-то или чем-то взрывающемся — огромное всем спасибо!.. И как только это прозвучало из ее уст, разразилась грохочущая гроза с ужасающим ветром, сгибавшим деревья едва не до земли.

Во время сильнейшей бури сверху лило так, что София опасалась, как бы не пришлось ее ребенка окрестить Ноем, и она вряд ли смогла бы вымокнуть больше, если бы погрузилась в океан. Должно быть, тогда-то и отошли околоплодные воды, потому что несколькими часами позже начались схватки — без предупреждения и всерьез.

— Еще слишком рано, — крикнула она Канчею, Тинбару, Сичу-Лану и другим, сгрудившимся вокруг нее, когда София присела на корточки, дожидаясь, пока схватки отпустят.

— Может быть, опять прекратится, — предположил Канчей, поддерживая ее, когда накатила следующая волна.

Но у младенцев свое расписание и собственная логика, и этот малыш, был он готов или нет, уже двинулся к выходу.

В своей жизни София испытала многое, поэтому боль никогда ее не подчиняла, но она была миниатюрной и еще не вполне оправилась от почти смертельной раны, нанесенной лишь два месяца назад. В первые часы родов она старалась больше ходить, поскольку это расслабляло, но ходьба ее измотала; к восходу следующего дня София была очень усталой и уже перестала думать о ребенке. Она лишь хотела, чтобы все это быстрее закончилось.

У каждого отца имелись советы, суждения, наблюдения, комментарии. Довольно скоро София поймала себя на том, что огрызается, требуя, чтобы они заткнулись и оставили ее в покое. Те не послушались; в конце концов, они были руна и не видели причин избегать или покидать ее. Поэтому они продолжали говорить и общаться с нею, а их прекрасные кисти с длинными пальцами безостановочно трудились, починяя ветровые щиты и травяные секции крыши, поврежденные штормом.

К полудню совершенно обессиленная София сдалась, перестав сопротивляться, и замолчала. Когда Канчей отнес ее к маленькому водопаду, находившемуся рядом с лагерем, София не спорила и вместе с ним сидела под струей прохладной воды, разбивавшейся о ее плечи и своим ровным гулом заглушавшей раздражающие голоса. К своему удивлению, София успокоилась, и, должно быть, именно это и помогло ей расслабиться.

— Сипадж, Фия, — спустя какое-то время сказал Канчей, наблюдая за ней спокойными синими глазами, — положи руку сюда.

Он подвел ее пальцы к появившейся головке и улыбнулся, когда она ощутила мокрые, курчавые волосы младенца. Затем последовали три сильнейшие схватки, и, когда ребенок стал выходить, Софию захлестнул ужас: ей вспомнился недавний кошмар.

— Сипадж, Канчей, — вскрикнула она еще до того, как узнала, сын у нее или дочь. — С его глазами все в порядке? Из них не идет кровь?

— Глаза маленькие, — честно сказал Канчей. — Но это нормально для таких, как ты, — добавил он в утешение.

— И их два, — доложил его кузен Тинбар, полагая, что это может ее беспокоить.

— Они синие! — прибавил их друг Сичу-Лан, испытывая облегчение, потому что странные коричневые глаза Фии всегда были для него источником смутного дискомфорта.

Она ощутила, как из нее выскальзывают ножки младенца, но было тихо, и сперва София решила, что ребенок родился мертвым. Нет, думала она, это все не те звуки: разговоры, водопад. Затем она услышала, как младенец завопил, побуждаемый задышать прохладной водой, ставшей таким утешением для его матери в конце этого удушающе жаркого и бесконечного дня.

Канчей принес листья, чтобы его вытереть, а Сичу-Лан, смеясь, указывал на гениталии младенца, находившиеся снаружи.

— Смотрите, — кричал он. — Кое-кто думает, что этот ребенок спешит плодиться!

Сын, поняла тогда София и прошептала: «У нас мальчик, Джимми!» Затем она расплакалась — не от горя или ужаса, но от облегчения и благодарности, — когда сильные теплые руки подняли ее из воды и горячий ветер высушил ее и младенца. С изумлением она вновь ощутила кожей человечью кожу и заснула. Позже вокруг ее соска впервые сомкнулись губы ее сына — нежное, почти ленивое посасывание, столь же сладостное, как то, что делал Джимми, и столь же приятное, но такое слабое. Что-то тут не так, подумала София, но сказала себе: «Он только что родился, к тому же раньше времени. Он окрепнет».