Хроники вечной жизни. Проклятый дар - Алекс Кейн

– Не только не испугаюсь, но и сам за ней поеду, как только на Москве сяду, – улыбнулся Димитрий.

Белобородый старик нерешительно обернулся к товарищам. Те недружно кивнули. И, словно по указанию невидимой руки, гости разом упали на колени и заголосили:

– Прости нас, государь, слепы были, теперь видим, что ты истинный венценосец. Отложимся от злодея Бориса сами и других позовем.

* * *

В отличие от Димитрия, который своими мудрыми действиями привлекал все больше сторонников, царские воеводы, да и сам Годунов совершали ошибку за ошибкой. После победы под Брянском Шуйский, взбешенный тем, что все окрестные города и села поддерживают «самозванца», приказал убивать местное население без разбора. Сотни семей были зарезаны и повешены, и жители Северской земли, видя такое беззаконие, присягнули Димитрию и поклялись стоять насмерть. Все понимали, что сдавшихся не минует жестокая расправа.

Между тем Борис, получивший подробные донесения о победе, отправил к войску окольничего Петра Шереметева, который высказал Шуйскому и всей рати царскую немилость за то, что не смогли пленить Димитрия «своим нерадением и неслужбой». Воеводы, среди которых было много «колеблющихся», не на шутку обиделись, и хотя открыто еще не выступали против Годунова, но уже подумывали о переходе в стан царевича. И то ли по недомыслию, то ли злонамеренно, но на Путивль они не пошли, а принялись осаждать Кромы.

Атаман Корела, засевший там с несколькими тысячами запорожцев, оборонялся не только умело, но и находчиво. Он приказал прорыть в насыпном валу ходы и норы, и в них казаки прятались во время обстрелов крепости. Несколько раз Шуйский бросал свои войска на штурм, но удачное расположение города и умелые действия обороняющихся не позволили ему взять город. Царская армия надолго застряла под Кромами.

* * *

В укрепленном царском лагере под Кромами в теплом шатре сидел князь Василий Шуйский. Лицо его было задумчиво, лоб нахмурен, глаза прикрыты. Не менее получаса он размышлял, потом, словно бы очнувшись, крикнул:

– Эй, кто там есть?

В шатер заглянул стрелец-стражник.

– Голицына ко мне, быстро, – приказал Шуйский, и стрелец тотчас исчез.

Вскоре вошел усатый боярин с маленькой бородкой, прямым тонким носом и темными глазами. Было ему слегка за тридцать, выше среднего роста, вьющиеся волосы свободно падали на плечи. Это был князь Василий Васильевич Голицын, воевода и судья Московского судного приказа.

– Звал, Василий Иваныч?

– Проходи, князь, присаживайся. Сказывают, ты хворал?

– Немудрено, – ответил Голицын, – то солнце, то стужа. Март не лучший месяц на Руси.

– И то, – кивнул Шуйский и, понизив голос, добавил: – Поговорить надо.

– Слушаю тебя, Василий Иваныч.

– Худо дела складываются, а?

– Да уж куда хуже. Царь недоволен, что самозванца не поймали, сказывают, на Москве лютует. От кого разговор о Димитрии услышит, сразу в каторгу аль язык резать.

– Слыхал, слыхал, – снова кивнул Шуйский. – Что делать-то будем?

– А чего ж? Наше дело подневольное.

– Э, князь, не скажи. Могем тут посидеть, под Кромами, а могем на Путивль двинуть, самозванец-то там сидит.

– Ну двинем, а нам в спину казаки ударят, да? Полно, Василий Иваныч, нешто у тебя нет, с кем посоветоваться? Вон тот же Мстиславский.

– Нет, князь, Мстиславский мне в этом деле не помощник. Но я вот все думаю, ну, словим мы вора-самозванца, и что?

– Да ничего, будем жить, как жили.

Шуйский погладил бороду и осторожно спросил:

– И Борис по-прежнему на царстве будет?

– А то как же? – удивился Голицын.

– А опосля него сынок его, Федька?

– Конечно. – Голицын внимательно посмотрел на собеседника и добавил: – Не пойму, Василий Иваныч, к чему ты клонишь?

– А к тому, что куда ни кинь, всюду клин. Победит вор – головы наши с плеч, победит Борис – опять радости мало. А я вот тут подумал…

Шуйский замолчал, хитро поглядывая на князя Голицына.

– Ну? Что подумал-то? – не выдержал тот.

– Да вот представилось мне, что могли бы мы с тобой Димитрия-то поддержать. Он бы Годуновых и скинул, помог бы нам от Борисова семени избавиться.

Глаза князя Голицына забегали. Шуйский замолчал, выжидательно глядя на него. «Знать ему мои дальнейшие планы без надобности, а вот поперву он сможет пособить. Конечно, рискованную игру я затеял, но нешто я Ваську не знаю? Согласится, никуда не денется», – подумал Шуйский. И оказался прав. Поколебавшись, Голицын сказал:

– Дело, конечно, опасное, но толковое. Только сейчас переметнуться к нему опасно, Борис еще слишком силен.

– Верно говоришь, – согласился Шуйский. – А потому, думается мне, надо его поторопить. С Федькой-отроком нам потом справиться будет просто.

Голицын непонимающе нахмурился:

– Неужто ты хочешь?..

– Да, князь, хочу. Сыщи мне надежного человека при царе, кто смог бы ему тихонько подсыпать нужных травок аль подлить какого зелья.

– Даже не знаю… – заколебался Голицын.

– Полно, Василь Васильич, не дури. А то мне не ведомо, что при царе половина твоих людей. Все уж договорено, поздно отступать.

Тяжело вздохнув, князь Голицын кивнул:

– Ладно. Найду я человека надежного, который в случае беды не выдаст. Попробуем извести Бориса.

Шуйский вскочил и радостно хлопнул его по плечу:

– Добро, князь. Вот увидишь, будет нам счастье.

* * *

Странное «стояние» продолжалось в течение двух месяцев. Все это время Димитрий «царствовал» в Путивле, армия Годунова осаждала Кромы, а брожение в умах царских ратников продолжалось. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но в апреле 1605 года пришла весть о неожиданной кончине Бориса. Из уст в уста передавался рассказ о том, как вскоре после трапезы царь почувствовал себя худо, из ушей и рта его потекла кровь, которой он захлебывался, как самодержец потерял речь и вскоре умер, не успев взять с бояр клятву верности сыну, шестнадцатилетнему Федору Годунову. Народ, пораженный внезапностью смерти Бориса, еще более уверился, что Димитрий – законный государь и сам Господь, убрав с трона «повинного в младенческой крови» Годунова, расчищает царевичу дорогу к венцу.

* * *

Отец и дед Петра Басманова были опричниками, любимцами царя Иоанна. Оба были преданы ему, как верные псы, и ходили слухи, что дед, Алексей Басманов, для упрочения своего положения отдал в любовники царю своего сына Федора. Немало крови пролили они в годы опричнины, немало вина выпили на царских пирах, но настал день, когда оба были заподозрены в измене. Федор, пылая верноподданническими чувствами и желая выслужиться перед своим страшным повелителем, проткнул мечом своего отца. Но отцеубийство не убедило Иоанна в преданности Басманова, и царь велел казнить нечестивца.