Земля - Валера Дрифтвуд

Песенка короткая, но припев можно повторять несколько раз. Смолкают страфили не сразу – по одному. Высокое «и-иихх!» дважды звучит уже в полном одиночестве, и только потом песня окончательно завершена.

Ййр перебрасывается с крылатыми ещё парой весёлых фраз, те снова клекочут смехом, снимаются с мест и улетают, быстро скрывшись из виду – будто произошедшее было немыслимой причудой сна.

Сэм опускает фотоаппарат, и теперь Рина наконец может ухватиться за его руку, хотя в этом больше нет такой уж срочной необходимости.

* * *

–Сильно примял? Покажи,– Ййр оглядывает несчастное сэмово ухо без особой жалости, но и без злости.

«Господи, Сэм,– думает Рина.– Я тебя очень люблю, но если ты прямо сейчас скажешь, что Ййр не имел права… тогда, честное слово, я тебя ударю».

К счастью, Сэм находит в себе силы слабо улыбнуться – к побелевшим губам уже возвращается цвет.

–Ж-жить буду.

–Будешь. Даже хрящ тебе не поломал. Дома тряпку мокрую приложи. Пусть прохладится.

Ййр больше ничего не добавляет к своему наставлению. Ничего насчёт того, что слушать надо, когда старшие велят, к примеру, «не щёлкать» без команды, и подавно ничего о том, что испуганные страфили могли всерьёз напасть.

–Это были… мальчики, да?– спрашивает Рина.

Ййр несильно хлопает её по плечу:

–Глаз-алмаз! Хохольники углядела?

–Да, и ещё перья на груди с переливом.

–Всё верно. Пацанья ватажка.

–Я читала…– начинает Рина и вдруг жарко стесняется своего книжного знания; после минувшей сумасшедшей встречи с живыми страфилями оно кажется таким бледным и шатким.– Я читала, что молодые страфили живут общей стаей, смешанной.

–Опять верно,– отвечает Ййр.– Живут все хором, когда их мало. И когда ухаживаться пора, тоже собираются. Бузу подымают – аж перья летят.

Уже видны яблони, и огородный забор, и сама станционная горка, когда Рина решается спросить:

–Ййр, а откуда они знают эту песню?

–Эти-то? Небось от родителей. Переняли немножко.

Наверное, на лице у Рины легко прочитывается следующий логичный вопрос, и Ийр, почесав сквозь шапочку затылок, пробует пояснить:

–Здесь раньше была вертушка. С вашей музыкой. Не помню, кто забрал. Генератор жил – она играла. Самое оно, знаешь, зимой вечера долгие. А летом что. Если окно наразмашку, и вечер тихий, то далеко было слыхать. Эту… душой тёточка с пластинки пела. Кому из крылатых, верно, тоже понравилось. Утащили как своё.

–Почему тогда они… попросили, чтоб спел ты?– спрашивает Сэм.

–Я с вертушки слышал. А они – нет,– отвечает Ийр просто, как будто это всё объясняет.– Холостёжь ведь. Самому старшому лет шесть, а генератор сдохши уже считай все восемь.

Помолчав, продолжает, как о важном:

–Ведь самая их песенка – холостёжная. Хотя и на ваших словах, на людских.

* * *

На станции Ийр решительно отстраняет Рину от суеты с обедом – небось у девчуры совсем не к готовке сейчас сердечко лежит, после эдаких приключений! И точно: пока Ийр отпирает вьюшку и оживляет кухонный огонь, а Кнабер чего-то там мудрит со своим светописным аппаратом, забравшись в пустой тёмный чулан-зимник, из Ближней комнаты доносятся первые тяжёлые звуки Рональдова рояля. Ибрагимово внучьё, слыхать, живо разобралось и с установкой чернильной ленты, и с заправкой бумажного листа.

К тому времени, как на плите уже вовсю кипят длиннявые макароны, и свиная тушёнка пускается шкворчать у себя на сковороде, а Кнабер осторожно прикладывает к уху свой красный плат, смоченный под умывальником – «рояль» в Ближней стрекочет как настёганный, прерываясь только для певучего «динь» и механического шороха каретки.

«Никакой он больше не Рональдов рояль,– думает Ййр.– Он Аришкин. И снова играет – может, без генератора. Не подох рояль, не заржавел, живёт. Столько лет в хламовнике, под чехлом – а ожил, как ни в чём не бывало, заиграл».

От этой мысли такая в нутре теплынь, и рот сам собою лепит улыбку.

Подходит бугайчик Кнабер, маячит чего-то за плечом. Может, вконец проголодался, невтерпёжничает.

–Обожди чуток,– говорит ему Ййр через плечо.– Скоро сготовлю. Можешь пока миски-ложки достать.

Кнабер за мисками нейдёт, всё мнётся. Сухо прокашливается, как иногда делают люди, когда хотят обратить на себя внимание и сказать что-то гораз важное.

–Говори, чего надумал, человек,– предлагает Ййр из своей нутряной теплыни, обернувшись к нему от почти готовеньких длиннявых макарон.

Лицо у парня сложное, будто крепко его ломает что-то похлеще утихающей боли в примятом ухе. Мокрый свёрнутый плат он придерживает у башки рукой, но отжать как следует почему-то не захотел или не догадался: на футболке с мокрого плата успело разъехаться сырое пятно.

–Я должен принести извинения,– выговаривает Кнабер приглушённо, но отчётливо.– За свой… опрометчивый… поступок.

–Так. А чего ты ещё начудил?– осторожно спрашивает Ййр. Горхаты шальные, Кнабер же почти всё время тут на виду крутился, дом поджечь никак не мог, и в тёмном зимнике вёл себя довольно тихо, да там и накосяпорить-то не с чем.