Тузы за границей - Мелинда М. Снодграсс

Поникший в кресле Тахион едва нашел в себе силы, чтобы вскинуть голову и произнести:

– Прошу прощения?

Десять часов давным-давно остались в прошлом. Как, он опасался, и сенатор Грег Хартманн.

Нойманн ухмыльнулся.

– Мы их засекли. На это ушла чертова прорва времени, но мы нашли фургон. Они в Кройцберге. Это турецкий район у самой Стены.

Сара ахнула и быстро отвела глаза.

– Антитеррористическая группа ГСГ 9 готова выдвинуться, – сказал Нойманн.

– Они понимают, что делают? – спросил Тахион, вспомнив утренний провал.

– Они – лучшие. Это они штурмовали самолет, захваченный людьми Нура аль-Аллы в семьдесят седьмом в Могадишо. За операцию отвечает сам Ханс-Иоахим Рихтер.

Рихтер был главой 9 й группы федеральной пограничной охраны, ГСГ 9, созданной специально для борьбы с терроризмом после трагических событий на мюнхенской Олимпиаде. Знаменитый на всю Германию герой, он, по слухам, был тузом, хотя никто не знал, в чем заключаются его способности.

Тахион поднялся.

– Идемте.

Левая рука Маки прошла сквозь правый бок товарища Ульриха от основания шеи до бедра. Это было приятно, а от прикосновения кости его пронзила сладкая дрожь, как от наркотика.

Рука Ульриха отлетела. Он уставился на Маки. Губы расползлись, обнажив безупречные зубы, которые трижды лязгнули. Он опустил глаза на то, что еще секунду назад было совершенным телом молодого животного, и дико закричал.

Маки смотрел как зачарованный. От этого крика обнаженное легкое Ульриха заработало, сжимаясь и расширяясь, как мешок пылесоса, – серовато-пурпурное, влажное, пронизанное красными и синими венами. Потом из дыры в боку посыпались внутренности, заваливая выпавшую винтовку, хлынула кровь, унося последние силы, поддерживавшие его на ногах, и он рухнул.

– Матерь Божья… – выдохнул Вильфрид. Он попятился от того, что осталось от тела его товарища; из уголка его рта стекала тонкая струйка рвоты. Потом он взглянул через плечо Маки и вскрикнул: – Нет!

Аннеке прицелилась из «калашникова» в поясницу туза. Страх судорогой свел ее палец.

Маки выключился. Очередь размазала Вильфрида по стене.

Молния стоял, прислонившись спиной к боку раскуроченного «Вольво», и полной грудью вдыхал воздух напоенной дизельными выхлопами берлинской ночи. Эта часть города была не из тех, где иностранцы чувствуют себя уютно в одиночку. Но это его не беспокоило. Его пугал страх.

«Что на меня нашло? Никогда в жизни такого не было».

Он выбежал из квартиры в ослепительной дымке паники. Но, стоя у подъезда, туз почувствовал, как она испарилась, словно вода, выплеснутая на нагретую солнцем скалу на Хайберском перевале. Теперь он пытался взять себя в руки, не понимая, то ли ему идти выполнять задание, то ли вернуться и отправить вместо себя эту пару злобных волчат, выкормышей Вольфа.

«Папертин был прав, – сказал он себе. – Я превратился в кисель. Я…»

Сверху раздался знакомый тяжкий стрекот. Кровь застучала в венах, словно фреон, он поднял глаза и увидел огненные сполохи, пляшущие на ситцевых занавесках в окне второго этажа.

Все было кончено.

«Если меня не найдут здесь, – подумал он, – тогда, может быть – вполне вероятно, – Третья мировая война разразится не сегодня».

Он развернулся и зашагал по улице прочь – очень быстро.

Хартманн лежал на боку, и половицы ходуном ходили под синяком, который они оставили на его скуле. Как только началась заваруха, он опрокинул стул, к которому его привязали.

«Что, черт побери, пошло не так? – отчаянно ломал он голову. – Этот кретин должен был не пускаться в разговоры, а просто выстрелить».

Семьдесят шестой год повторялся снова. Снова Кукольник со своей самоуверенностью перехитрил самого себя. И это вполне может стоить ему его шкуры.

В носу у него щипало от едкого духа горячей смазки, крови и свежего влажного дерьма. Хартманн слышал, как два оставшихся в живых террориста бестолково топчутся по комнате и переругиваются друг с другом. Всего в нескольких футах от него хрипел умирающий Ульрих. Кукольник ощущал, как энергия уходит из него, точно отлив.

– Где он? Куда подевался этот урод? – спрашивал Вольф.

– Ушел сквозь стену, – сказала Аннеке. Она часто дышала, выдирая слова из воздуха, словно клоки материи.

– Так не спускай глаз со стен. Ох, боже милосердный.

Они стояли, пытаясь целиться одновременно в три стены, и ужас раздирал их невыносимой пыткой. Хартманн разделял его. Чокнутый туз впал в неистовство.

Дико крича, кто-то простился с жизнью.

На мгновение Маки замер, стоя по локоть в спине Аннеке. Он отключил вибрацию, и его рука осталась торчать из груди женщины, как лезвие ножа. Кровь маслянисто пятнала рукав кожаной куртки в том месте, где он исчезал в туловище рыжей. Это зрелище доставляло ему удовольствие, как и та интимность, с которой то, что осталось от сердца Аннеке, упорно обнимало его руку. Эти недоумки даже не смотрели в его сторону, когда он просочился сквозь стену из спальни, а впрочем, даже если бы и смотрели, это все равно бы не помогло. Три быстрых шага – и рыжеволосой шлюшке, товарищу Аннеке, конец.

– Пошла ты! – Он хихикнул.

Сердце в последний раз судорожно содрогнулось вокруг руки и затихло. Включив слабую вибрацию, Маки вытащил руку. И одновременно развернул труп.

Вольф стоял, и щеки у него тряслись. Затем он вскинул автомат. Маки толкнул на него тело Аннеке. Вольф выстрелил. Маки расхохотался и выключился.

Комната наполнилась меловой пылью. Тело Аннеке рухнуло на сенатора. Маки снова включился.

Вольф выкрикивал мольбы – по-немецки, по-английски. Маки вырвал у него из рук «калашников», прижал к двери и не торопясь распилил череп жертвы пополам – точно посередине.

Сара Моргенштерн ехала в бронированном фургоне по расцвеченным пестрыми огнями улицам Берлина и, глядя на лица мужчин из ГСГ 9, которые сидели напротив нее, думала: «Что на меня нашло?»

Она не могла бы сказать, к чему относится этот вопрос, к настоящему или к прошлому – к тому времени несколько недель назад, когда их роман с Грегом только начинался.

«Странно, очень странно. Как я вообще могла подумать, что люблю… этого? Теперь я ничего к нему не испытываю».

Но это было не совсем так. В пустоту, которая осталась на месте любви, начинали просачиваться прежние чувства. Отдающие ядовитым душком предательства.

«Андреа, Андреа, что же я наделала?»

Она закусила губу.

Десантник, сидевший чуть наискосок от нее, ухмыльнулся ослепительными на вымазанном черной краской лице зубами. Она мгновенно насторожилась, но в этой улыбке не было никакого намека на заигрывание, лишь дружеское ободрение человека, идущего на бой с радостью и страхом и желающего немного отвлечься. Она выдавила из себя ответную улыбку и прижалась к Тахиону, который сидел сбоку от нее.