Отягощенные злом - Аркадий Стругацкий

Через минуту он стоял наверху, на сухом полу, выложенном черным и белым кафелем. Он стоял и пошатывался от пережитых волнений, с него текло, он все еще держал своего Спиридона высоко над головой и с тупым интересом смотрел, как вода в бассейне, по-прежнему пенясь и исходя паром, всплескивается, закручивается в воронки и со скворчанием уходит в невидимые трубы. И вот уже обнажилось дно, и снова появилось на свет неопрятное тряпье вперемешку с ржавым хламом, только теперь среди всех этих старых штанов и костей сиротливо блестел под лампами дневного света боевой штатив для фотоаппарата.

– Всего не спасешь, верно? – произнес незнакомый голос.

Тут только Андрей Т. обнаружил рядом с собой некоего дядю.

Был этот дядя в комбинезоне с лямками на голое загорелое тело, отличался изрядным ростом и чем-то очень напоминал соседа по лестничной площадке по прозвищу Конь Кобылыч. Голос у него был низкий и приятный, и смотрел он на Андрея Т. ласково и приветливо.

– Хорошо еще, что сам жив остался, – продолжал он. – А ну, раздевайся, давай обсушимся, да и подзаправиться не мешает…

Он в два счета освободил Андрея от мокрой одежды, быстро и ловко развесил все на горячих трубах парового отопления и набросил Андрею на голые плечи огромное теплое мохнатое полотенце.

– Смельчак, смельчак… – приговаривал он при этом. – Если можно так выразиться, рыцарь без страха и упрека… Молодец, ничего не скажешь…

Он усадил Андрея за уютный столик у стены, быстро и ловко выставил на скатерть большой кипящий чайник, пузатый заварочный чайник и цветастую чашку с блюдцем, затем присел к столику и сам.

– В здешних палестинах так нельзя, – говорил он с ласковой укоризною. – Здесь головой надобно работать, головой. А вы все ногами норовите, ногами. Вот и хватили шилом патоки. Не-ет, не зная броду, не суйся в воду. А то ведь дурная голова покоя ногам не даст, нипочем не даст. Уж поверьте мне, кривой-то дорожкой ближе напрямик.

Андрей Т. слушал и давался диву, а между тем уже отхлебывал из цветастой чашки крепкий чай с молоком и поедал нечто белое, пухлое, очень вкусное, в обычной жизни почти не бывающее, надо полагать – калач.

– Вы, мой огурчик, вступили в дело опасное и безнадежное, – продолжал новоявленный Конь Кобылыч. – Вы и понятия не имеете, куда вас несет. Вот миновали вы воду. Хорошо. Даже превосходно. А огонь? А медные трубы? Об этом вы подумали, луковка вы моя сахарная? А знаете ли вы, сколько таких вот овощей и фруктов, вроде вас, приходилось мне извлекать со дна – бездыханными, помидорчик вы мой, бездыханными и неподвижными?! Положим, что вам своей головы не жаль. Ну а о маме вы подумали? Подумали о мамочке своей? Не подумали. По глазам вижу, что не подумали, капустка вы моя белокочанная! А об отце?

Все тот же огромный четырнадцатилетний опыт подсказывал Андрею, что подобные аргументы старших следует переносить молча и с наивозможно виноватым видом. Тем не менее Андрей Т. поставил чашку и произнес с достоинством:

– Собственно, я ведь…

– Не подумали! – гаркнул Конь Кобылыч и подлил ему горячего из чайника и молочника. – Об отце вы тоже не подумали!

– Но ведь Генка…

Конь Кобылыч воздел руки над головой.

– Ну разумеется – Генка! – с горестной усмешкой воскликнул он. – Генка – прежде всего! Юбер аллес{139}, если можно так выразиться. А мать пусть рвет на себе волосы и валяется в беспамятстве! А отец пусть скрипит зубами от горя и слепнет от скупых мужских слез! Пусть! Главное, конечно, – это Генка!

Тут Спиридон, стоявший до того тихонько на краю стола, внезапно запел:

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг,

А так…{140}

Конь Кобылыч протянул руку, щелкнул верньером и поставил Спиридона под стол.

– Генка – только о нем мы и думаем днем и ночью, – горестно продолжал он. – Для него мы совершаем геройские подвиги вместо того, чтобы лишний раз взять в руки учебник по литературе. Дурака Генку спасать – вот это подвиг и ура, это не то что постараться на твердую четверку по литературе выползти… Как же – Генка!

Андрей Т. насупился. Конь Кобылыч при всем своем гостеприимстве и прочих приятных качествах был пустой болтун и больше ничего. Андрея так и подмывало повернуться к нему спиной и засвистеть маршик из «Моста через реку Квай»{141}. Все, что он говорил о родителях и о Генке, было глупо и несправедливо. Есть вещи, которые нельзя не делать несмотря ни на что. Например, люди идут сражаться за Родину. Или погибают, спасая женщин и детей. Или летят в Космос. Да мало ли еще? И нечего приплетать сюда родителей и тем более тройки по литературе. И нечего выключать Спиридона.

Андрей Т. решительно отодвинул чашку и встал.

– Спасибо, – сказал он. – Мне пора.

Конь Кобылыч приятно улыбнулся.

– Подкрепились? – осведомился он умильно.

– Подкрепился. Спасибо, – ответствовал Андрей Т.

– Пообсохли?

– Пообсох. Спасибо.

– Самочувствие нормальное?

– Нормальное.

– Ну, будем одеваться, когда так.

Андрей Т. принялся одеваться. Ему хотелось поскорее уйти, и ему была неприятна близость Коня Кобылыча, а тот вертелся вокруг и помогал натягивать, зашнуровывать, застегивать и одергивать. Когда они застегнули последнюю «молнию» (на лыжной куртке, до повязки на горле), он отступил на шаг, полюбовался и сказал:

– Вот и ладненько. А теперь домой, к мамочке.

«Фиг тебе – к мамочке!» – злорадно подумал Андрей Т. Он достал из-под стола Спиридона и взглянул на светящийся циферблат на стене. Двадцать три ноль три.

– До свидания, – сказал он и направился к дверному проему.

– Куда же вы? – вскричал Конь Кобылыч. – Вам не туда! Вам обратно!

– Туда, туда, – успокоительно сказал ему Андрей Т., не останавливаясь. – Туда и не мимо!

– А как же мама? – вопил вслед Конь Кобылыч. – А медные трубы? Вы забыли про медные трубы!

Но Андрей Т. больше не откликался. Он на ходу повернул верньер до щелчка, и Спидлец немедленно взвыл: «Мы с милым расставалися, клялись в любви своей…»{142}