Изгнание беса - Андрей Столяров

Привидение пересекло поляну – почти невидимое в голубой траве, – вспыхнув в проеме, прикрыло дверь. Ни искры не мелькнуло в низких оконцах.

– Будем брать? – предложил директор. – Теперь он от нас никуда не денется.

Я молчал. Взять привидение сейчас, неожиданно, представлялось очень заманчивым. Конечно, деться ему было некуда. Но я не имел на это разрешения. И сомневался, что получу его, связавшись со штабом. У штаба была своя правота: в такой операции нельзя рисковать ничем, а идти в одиночку, даже вдвоем, против того, кто мог оказаться в избушке, было все-таки рискованно.

Директор нетерпеливо покашлял.

– Когда вы уходили, где был Зырянов? – спросил я.

– Зырянов? При чем здесь Зырянов? – удивился он. – Наверное, дома. Он по вечерам не выходит.

– Вообще не выходит?

– Да. У него причуды. Он боится темноты. Каждый вечер запирается в квартире.

– А к нему кто-нибудь заходил вечером?

– Нет, он этого не любит.

Разговор мы вели торопливым шепотом, не сводя глаз с избушки. Я прикинул расстояние и окончательно решил, что туда мы не пойдем: в голубой траве, под ясной луной нас бы сразу заметили.

– Объясните, при чем здесь Зырянов? – сердито сказал директор.

Ответить я не успел. Из избушки раздался звук, будто нажали клавишу рояля. Мы переглянулись.

– Вперед? – сказал директор.

– Нет, – сказал я.

– Пять секунд, и мы там.

– Нет.

Звук повторился, такой же одинокий, тоскующий, повис в воздухе. Из трубы избушки поднялся очень тонкий, ослепительно-белый луч, как вязальная спица, воткнулся в небо, постоял и заметался, выписывая сложную фигуру.

Звуки – все на одной ноте – посыпались дождем, слились в жалобный стон и погасли. Луч беззвучно плясал над крышей. Я заметил, что белая часть его вовсе не достает до неба – она была очень короткой, свечение заканчивалось внезапно, словно упираясь в невидимую преграду. Директор смотрел как зачарованный.

– Ну и Харлам, – протянул он.

В тишине над светлой поляной возник очень чистый, детский голос, выводящий какую-то странную мелодию. Я никогда не слышал такой музыки: отчаяние времени, космическое, звездное одиночество звучало в ней. Луч метался в такт переливам. Трава пошла волнами, хотя ветра не было. На голубых метелках ее появились крошечные розовые огоньки. Директор обхватил липкий еловый ствол, застыл. Подрагивали плечи. У меня поддались пальцы ног, кожа пошла пупырышками, словно по телу поползли сотни холодных, скользких мокриц.

Мелодия была чужой, совсем чужой, нечеловеческой. Она раздирала меня изнутри, скручивала каждый нерв, каждую клетку.

Дико закричал директор, замахал руками, побежал прочь, похожий в лунном свете на большую черную бабочку. Розовые огоньки на траве вспыхнули желтым, ослепляющим. Прямо в глаза. Я опомнился, остановился. От сумасшедшего бега сердце комом стояло в горле. Кругом было темно и тихо. У меня стучали зубы. Я весь был словно в клейкой паутине, хотелось вместе с кожей содрать ее с себя.

Рядом застонали. Я сразу присел, вытащил пистолет:

– Кто?

– Я, – сказал директор.

Он сидел в неглубоком сыром овраге, обеими руками сжимая колено, раскачивался, подворачивал губы от боли.

– Что это было? – спросил он. И, не дожидаясь ответа: – Проклятая музыка! Омерзительная! – Коротко застонал: – О, черт! Посмотрите, я, кажется, вывихнул ногу.

По-моему, это был не вывих, а закрытый перелом. Во всяком случае, идти он не мог.

Я связался со штабом и доложил о случившемся. Сообщение принял сам генерал.

– Харламов скит, говоришь. – В наушниках было слышно, как он разворачивает карту. – Есть такой. Значит, луч и музыка?

– Мне кажется, это попытка связи, – сказал я. – Очень мощные позывные. В них и горят спутники.

– Еще как горят, – сказал генерал. – Уже четыре сгорели. Хорошие дела! Как считаешь, он вас заметил?

– Не знаю.

Генерал долго молчал, а потом сказал:

– Операцию я переношу на сегодня, – прокряхтел в микрофон. – Ничего же не готово! Начнем в четыре, когда рассветет. К этому времени ты должен выйти из леса. Группу захвата получишь немедленно. Задача прежняя – взять его любой ценой.

Я ответил: «Есть!» – и отключился. Директор по-прежнему держался за колено, поймал мой взгляд, сказал, морщась:

– Идите в поселок. Я подожду здесь – пошлете кого-нибудь. Идите – я же вижу, что вам нужно!

Я не стал возражать. Мне было действительно нужно. Я только предупредил, чтобы он оставался на месте.

Когда я вышел к деревне, воздух уже посинел. Неотчетливо проступили сырые, темные дома. Светилось лишь одно окно – мое.

Дверь в квартиру была открыта. Я вошел. На тахте, под торшером, не доставая короткими ногами до пола, сидел учитель Яков Иванович Зырянов.

– Я вас ждал, – своим тонким, клекочущим голосом сказал он.

– Физкульт-привет! – сказал я и просунул руку под пиджак, на кобуру.

Было около четырех. Группа захвата могла появиться с минуты на минуту.

– Вы были в лесу, – сказал учитель.

Он не спрашивал. Он утверждал. Я посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки и выключил свет. Сразу же на тахте возникло карикатурное изображение человечка из белых фосфорных линий. Я включил свет.

– Садитесь, – спокойно сказал учитель.

Я сел.

– Вы следили за мной? – спросил он.

– Да.

– Вы знаете, кто я?

– Да.

– С каких пор?

Я сказал – с каких.

– Трое суток… Установили по ученикам?

– Первоначально по спутникам.

Он не понял. Я объяснил, что спутники горят в створе поселка. Он сидел напротив меня – щуплый, с непомерной головой. На дне выпуклых лягушечьих глаз вспыхивали зеленые искры.

– О спутниках я не подумал, – сказал он. – Действительно. Вы наблюдали мою связь в лесу?

– Да.

– Что вы теперь собираетесь предпринять?

Я не имел права говорить. Я не хотел говорить. Но зеленые искры стали гуще, и я сказал.

– Две армии против одного человека, – горько повторил он. – Неужели я так мешаю? Я ведь совершенно не вмешиваюсь в вашу жизнь – ни в политику, ни в экономику. Я лишь чуть-чуть, совсем несущественно ускоряю прогресс.

Я не в силах был отвести глаз от его зрачков. Смотрел до того, что комнату окутал белый туман, в котором проступали лишь два этих громадных, влажных, поблескивающих шара. Я сказал прямо в них: