Призвание. О выборе, долге и нейрохирургии - Генри Марш

Выйдя на седьмом этаже, я очутился в трехуровневом атриуме все с теми же мраморными стенами и полом. Из высоких зеркальных окон открывался панорамный вид на деловой центр Лондона — на здание Ллойда и ряд не менее внушительных офисных зданий, окружавших его. Я объявил о своем прибытии, после чего вынужден был какое-то время подождать. С угрюмым восхищением созерцал я город на фоне ясного неба: «Ну чем не Вавилон! Блестящее сердце культуры расточительства, поглощающей и саму себя, и планету». По винтовой лестнице из стекла, стали и дерева твердой походкой спустился судебный адвокат — лощеный, худощавый, одетый в серый костюм в тонкую полоску, — которого Верховный суд назначил для снятия моих показаний. Он представился и, как мне показалось, несколько извиняющимся тоном поблагодарил меня за то, что я пришел.

— Не очень-то я рад тут присутствовать, — прорычал я.

— Да-да, мне так и сказали, — вежливо ответил он.

Он провел меня в роскошный, но безликий зал без окон, обставленный хромированной мебелью из американского ясеня: там уже сидели британский королевский адвокат (со стороны истца) и юрист из Америки (со стороны ответчика). Последнему на вид было за пятьдесят: короткие седые волосы, подтянутая фигура, дизайнерский пиджак спортивного покроя. Зато пожилой тучный королевский адвокат определенно не был завсегдатаем спортзала. Он был одет в мятый белый льняной костюм, контрастировавший с красным лицом, и носил очки с полукруглыми стеклами.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес я, переступив порог.

Я почувствовал некоторое превосходство над ними, так как знал, что от меня они ничего не добьются.

После того как всех представили друг другу, мужчина с видеокамерой уныло зачитал описание процедуры слушаний. Я принес клятву (хотя скорее выразил свое согласие, чем поклялся на предложенном мне потрепанном экземпляре Библии) и затем подвергся непродолжительному перекрестному допросу. Но все, что я мог, — это подтвердить достоверность медицинских записей, сделанных мною четыре года назад, и добавить, что никаких подробностей, связанных с этим случаем, я не помню. Американский юрист, как и ожидалось, попытался вытянуть из меня экспертное мнение по поводу хлыстовой травмы в целом, но я отказался в этом участвовать.

— Это вопрос судебно-медицинского характера, — сказал я, — а значит, я не могу высказывать какое-либо мнение по этому поводу. Я никогда не даю судебно-медицинских заключений в делах о причинении физического вреда.

Даже не знаю, уловил кто-нибудь нотки презрения в моем голосе или нет.

В свое время я осмотрел пациентку и не рекомендовал проводить операцию. Королевский адвокат хотел, чтобы я согласился с тем, что, поскольку симптомы вопреки моему прогнозу не исчезли, было бы логично обратиться к другому специалисту. С этим я согласился.

— А вы знаете, — спросил американец, — что в итоге ей все-таки провели операцию?

— Нет.

О, я мог бы сказать еще многое! Я подтвердил, что буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, но не обещал, что не стану скупиться на слова.