Все мы смертны - Атул Гаванде

Казалось бы, массы должны были восстать. Казалось бы, мы должны были сжечь дома престарелых дотла. Но мы не стали бунтовать, поскольку, по-видимому, не могли даже представить себе, что на те месяцы и годы, когда мы станем так слабы и беспомощны, что больше не сможем жить самостоятельно, можно придумать что-то лучшее. У нас на это не хватило воображения.

В целом главной альтернативой дому престарелых оставалась семья. Шансы избежать дома престарелых прямо зависят от того, сколько у тебя детей^[67], а согласно исследованиям – правда, таких исследований было очень мало – объем помощи, на который ты можешь рассчитывать в старости, резко возрастает, если у тебя есть хотя бы одна дочь. Однако увеличение продолжительности жизни совпало с тем фактом, что экономика семьи теперь зависит от доходов обоих супругов, а это привело к новым тяготам и мучениям для всех заинтересованных сторон.

Лу Сандерсу было 88 лет, когда им с его дочерью Шелли пришла пора принимать трудные решения по поводу будущего Лу. До этого он прекрасно справлялся сам. Он никогда ничего особенного не ждал от жизни – ему достаточно было скромных удовольствий и общества друзей и родных. Он родился в семье русскоговорящих евреев, иммигрантов из Украины, и вырос в Дорчестере, рабочем районе Бостона. Во время Второй мировой он был летчиком, служил на юге Тихого океана, а когда вернулся, женился и осел в Лоуренсе, промышленном городке неподалеку от Бостона. У них с женой Рут были сын и дочь, и Лу вместе со свояком открыли хозяйственный магазин. Лу смог купить семье дом с тремя спальнями в хорошем квартале и дать детям высшее образование. Их семейная жизнь не обошлась без неурядиц и горя. Их сын пристрастился к алкоголю и наркотикам, у него были финансовые неприятности, а потом оказалось, что он страдает маниакально-депрессивным психозом. Он покончил с собой, когда ему было едва за сорок. А хозяйственный магазин, процветавший долгие годы, прогорел в результате распространения торговых сетей. В 50 лет Лу неожиданно пришлось все начинать с нуля. Но, несмотря на возраст, недостаток опыта и отсутствие высшего образования, Лу получил новый шанс: стал специалистом по наладке электронного оборудования в компании “Рейтион” и проработал там до выхода на пенсию. Ушел с работы только в шестьдесят семь, поскольку за два дополнительных года на работе “Рейтион” пообещала ему прибавку к пенсии на 3 %.

Между тем у Рут начались нелады со здоровьем. Она всю жизнь курила, и у нее нашли рак легких; она вылечилась, но курить не бросила (Лу решительно не мог ее понять). Через три года после того, как Лу вышел на пенсию, у Рут случился инсульт, от которого она так полностью и не оправилась. Она все сильнее зависела от мужа: без Лу она не могла перемещаться по городу, ходить в магазины, вести хозяйство – практически ничего. Потом у нее под мышкой появился какой-то узел, и биопсия показала, что это метастаз. В октябре 1994 года Рут умерла в возрасте 73 лет. Лу стал вдовцом в семьдесят шесть.

Шелли за него тревожилась. Она не понимала, как он будет жить без Рут. Однако заботы о Рут, когда она угасала, научили Лу душевной стойкости, и хотя он глубоко скорбел, но постепенно обнаружил, что одиночество его вовсе не тяготит. Десять лет он жил полной, счастливой жизнью. Вставал спозаранку, готовил себе завтрак, читал газету. Гулял, покупал продукты в супермаркете, возвращался домой, готовил ланч. Потом наведывался в городскую библиотеку. Там было красиво, тихо и светло, и он часа два проводил за чтением любимых газет и журналов, а иногда с головой погружался в какой-нибудь детектив. Брал книги домой и читал их по вечерам, а под настроение смотрел кино или слушал музыку. Раз-два в неделю ходил поиграть в криббедж с соседями. “У моего отца очень интересные друзья, – говорила Шелли. – Он с кем угодно найдет общий язык”.