Бледный огонь - Владимир Набоков

Пауза, и твое осторожное объяснение. Потом опять

[370] «Мама, что такое chtonic[7]?» ты объясняла и это,

Добавляя: «Хочешь мандарин?»

«Нет. Да. А что значит sempiternal[8]?»

Ты колеблешься. И я с энтузиазмом рычу

Ответ из-за стола, сквозь закрытую дверь.

Неважно, что она тогда читала

(какие-то фальшивые новейшиестихи, названные

В курсе английской литературы документом

«Анга́же и захватывающим», — до того, что это значило,

Никому не было дела); важно то, что эти три

[380] Комнаты, тогда связанные тобой, ею и мной,

Теперь представляют триптих или трехактную пьесу,

Где изображенные события остаются навеки.

Мне кажется, она всегда питала слабую безумную надежду.

Я тогда только что закончил своюкнигу о Попе.

Джейн Дин, моя машинистка, предложила ей однажды

Познакомиться с ее двоюродным братом,Питом Дином. Жених Джейн

Должен был отвезти их всех на своем новом автомобиле

Миль за двадцать в гавайский бар.

Они подобрали Пита в четверть

[390] Девятого в Нью-Уае. Слякоть оледенила дорогу. Наконец

Они нашли намеченное место — как вдруг Пит Дин

Схватился за голову и воскликнул, что начисто

Забыл условленную встречу с товарищем,

Который угодит в тюрьму, если он, Пит, не приедет,

И так далее. Она сказала, что понимает.

После его ухода молодые люди постояли

Втроем перед лазурным входом.

Лужи были перечеркнуты неоном; и с улыбкой

Она сказала, что она будет de trop и предпочла бы

[400] Вернуться домой. Друзья проводили ее

До остановки автобуса и ушли, но она, вместо того

Чтобы ехать домой, сошла в Локенхеде.

Ты вопросительно взглянула на запястье:«Восемь пятнадцать.

(Тут время раздвоилось.) Я включу». Экран

В своем пустом бульоне породил жизнеподобную муть,

И хлынула музыка.

Он бросил на нее один лишь взгляд

И пронзил благожелательную Джейн смертоносным лучом.

Мужская рука провела от Флориды до Мэна

Кривые стрелы Эоловых войн.

[410] Ты сказала, что позднее нудный квартет —

Два писателя и два критика — будет обсуждать

Судьбу поэзии на Восьмом канале.

С пируэтом выпорхнула нимфа, под белыми

Крутящимися лепестками, чтобы в весеннем обряде

Преклонить колени в лесу перед алтарем,

На котором стояли различные туалетные принадлежности.

Я поднялся наверх и правил гранку

И слушал, как ветер гоняет шарики по крыше.

«Взгляни, как пляшет нищий, как поет

[420] Калека» — это явно отдает вульгарностью

Того абсурдного столетия. Потом раздался снизу твой зов

Мой нежный пересмешник.

Я поспел, чтобы услышать краткий отзвук славы

И выпить с тобой чашку чая: мое имя

Было упомянуто дважды, как обычно тотчас позади

(На один топкий шаг) Фроста[9].

«Вы правда не против?

Я успею на экстонский самолет, потому что, знаете,

Если я не прибуду к полуночи с монетой…»

А затем было нечто вроде кинопутешествия:

[430] Диктор сквозь туманмартовской ночи,

Где издалека фары росли и приближались,

Как расширяющаяся звезда, доставил нас

К зеленому, индиговому и коричневатому морю,

Которое мы посетили в тридцать третьем году,

За девять месяцев до ее рождения. Сейчас оно было

Рябым и едва ли могло бы напомнить

Ту первую долгую прогулку, беспощадный свет,

Стаю парусов (один был голубой среди белых,

В странной дисгармонии с морем, а два были красные),

[440] Человека в старом блейзере, крошившего хлеб,

Теснившихся, невыносимо громких чаек

И одинокого темного голубя, переваливающегося в толпе.

«Это не телефон?» Ты прислушалась у двери.

Молчание. Подняла программу с пола.

Вновь фары сквозь туман. Не было смысла

Тереть стекло. Только часть белого забора

Да отсвечивающие дорожные знаки проходили, разоблаченные.

«А мы совсем уверены, что она поступает как надо?» спросила ты.

«Ведь это, в сущности, свидание с незнакомым».

[450] Что ж, давай посмотрим предварительный показ «Раскаяния»?

И, в полном спокойствии, мы позволили

Знаменитому фильму раскинуть свой зачарованный шатер,

Явилось знаменитое лицо, красивое и бездушное:

Полуоткрытые губы, влажные глаза,

На щеке «зернышко красоты», странный галлицизм,

И округлые формы, расплывающиеся в призме

Всеобщей похоти.

«Пожалуй», она сказала,

«Я здесь сойду». «Это только Локенхед».