Без дна - Жорис-Карл Гюисманс

За одну ночь он постарел лет на двадцать. Воспаленные глаза горели, осунувшиеся щеки нервно подрагивали.

Ему подали знак, и он приступил к рассказу о своих злодеяниях.

Глухим голосом, прерываемым рыданиями, он поведал суду о похищениях детей, гнусных уловках, дьявольском вожделении, кровавых убийствах, беспощадных изнасилованиях. Осаждаемый образами бесчисленных жертв, маршал описал их предсмертные муки, скорые или медленные, на его усмотрение, их душераздирающие вопли и предсмертные хрипы, признался, что удовлетворял похоть, погружая свой детородный орган в упругие теплые внутренности бьющихся в агонии отроков. Не скрыл он и того, что через широко отверстые раны, словно зрелые плоды, вырывал сердца…

Взглядом лунатика он глядел на свои пальцы и как бы стряхивал с них кровь.

Ошеломленная публика хранила угрюмое молчание, которое лишь изредка прерывалось вскриками. Тогда из залы выносили женщин, упавших от ужаса в обморок.

Жиль де Рэ, казалось, ничего не слышал, ничего не видел, лишь продолжал монотонно перечислять свои кошмарные преступления.

Хрипло зазвучал его голос, когда он перешел к рассказу о совокуплениях с трупами, о муках детей, когда он их сначала ласкал, а потом, целуя, перерезал им горло.

Он не пропускал ни одной подробности, говорил такие чудовищные вещи, что епископы в блистающих головных уборах бледнели. Священнослужители, закаленные в огне исповеди, судьи, которые в ту эпоху бесовства и злодеяний выслушивали самые страшные признания, прелаты, которых уже не удивляло никакое преступление, никакое нравственное падение, никакая душевная мерзость, осеняли себя крестным знамением, а Жан де Малеструа, встав, целомудренно прикрыл лик Христа.

Молча, понурив головы, слушали они маршала, который с искаженным лицом, весь в поту, не сводил лихорадочно блестевших глаз с увенчанной терновым венцом головы Христа, сокрытой от него непроницаемым покровом.

Жиль закончил свою исповедь и словно обмяк. До тех же пор он стоял и говорил, как в бреду, словно самому себе во всеуслышанье напоминал о своих преступлениях, которым не суждено изгладиться из памяти людской.

Теперь его силы иссякли. Он пал на колени и, содрогаясь от рыданий, закричал: «О Боже, Искупитель мой, смилуйся, прости меня!» Потом этот свирепый надменный барон, первый среди знати, смиренно, сквозь слезы, обратился к народу: «Вы, родители тех, кого я так жестоко предал смерти, придите ко мне на помощь своими благочестивыми молитвами!»

И тут в этой зале засияла во всем блеске исполненная чистоты душа Средневековья!

Жан де Малеструа сошел со своего места и поднял обвиняемого, который в отчаянии бился головой о плиты пола: судья отступил перед священником. Он обнял кающегося преступника, который оплакивал свои грехи.

По зале пробежала дрожь, когда Жан де Малеструа обратился к Жилю, стоявшему с поникшей головой: «Молись, дабы утих справедливый и страшный гнев Господень. Плачь, очисти себя слезами от гибельного безумия».

И вся зала, преклонив колени, молилась за убийцу.

По окончании молитвы в публике на минуту заговорили тревога и смятение. Исстрадавшаяся, все еще во власти жалости, толпа волновалась. Судьи подавленно молчали, все же через некоторое время они взяли себя в руки.

Обвинитель жестом прекратил разговоры, остановил плач.

Он сказал, что преступления «ясны и не вызывают сомнения», доказательства неопровержимы, и суд теперь может, следуя голосу совести, покарать виновного. В заключение обвинитель попросил определить день, когда объявят приговор. Трибунал постановил, что судебное решение будет оглашено послезавтра.

В этот день духовный судья Нантского округа Жак де Пенткетдик зачитал один за другим два приговора. Первый — епископа и инквизитора, касавшийся преступлений, подпадавших под их общую юрисдикцию, начинался так:

«Призывая святое имя Христа, мы, Жан, епископ Нантский, и брат Жан Блуэн, бакалавр теологии из ордена братьев-проповедников, уполномоченный иквизитором бороться с ересью в Нанте и Нантском округе, на заседании трибунала, обращаясь взором к одному только Богу…»

Далее следовало перечисление преступлений, после которого был зачитан приговор:

«Мы приходим к решению, провозглашаем и заявляем, что ты, Жиль де Рэ, вызванный на наш суд, постыдно виновен в ереси, вероотступничестве, общении с демонами и за эти преступления ты подвергаешься отлучению от Церкви и всем другим карам, предусмотренным каноническим правом».

Второй приговор, вынесенный одним только епископом, касался содомии, святотатства, нарушения неприкосновенности Церкви — преступлений, которые входили в его компетенцию. В этом приговоре делалось аналогичное заключение и почти в тех же выражениях назначалось то же самое наказание.

Опустив голову, Жиль слушал судебные решения. После оглашения приговора епископ и инквизитор обратились к нему со словами: «Желаете ли вы теперь, отрекшись от своих заблуждений, заклинаний демонов и других злодеяний, вернуться в лоно матери нашей, Церкви?»

После настоятельных просьб маршала они сняли с него отлучение и допустили к причастию. Божье правосудие было удовлетворено, преступление признано и наказано, но искуплено покаянием. Теперь настал черед человеческого суда.

Епископ и инквизитор передали преступника гражданскому суду, который за похищения и убийства детей приговорил Жиля де Рэ к смертной казни с конфискацией имущества. Прелати и других его сообщников приговорили к смерти через повешение или сожжение заживо.

«Благодарите Господа, — воскликнул Пьер де Л’Опиталь, председательствовавший на гражданских слушаниях, — что вам суждено умереть в покаянии после совершения таких ужасных преступлений!»

Он мог этого уже не говорить.

Жиль ждал теперь казни без всякого страха. Он лишь смиренно взывал к Господнему милосердию, всеми силами стремился к земному искуплению костром, лишь бы откупиться от адского пламени после смерти.

Вдали от своих замков, в темнице, один, он открыл в себе поистине чудовищную клоаку, которую так долго питали сточные воды боен в Тиффоже и Машкуле. Рыдая, бродил маршал по берегам своей души, отчаявшись когда-нибудь остановить потоки этой ужасной грязи. Но вдруг его осенила благодать, он закричал от ужаса и радости, и его душа неожиданно преобразилась. Жиль омыл ее слезами, высушил в огне нескончаемых молитв, в пламени безудержных порывов к свету. Палач-содомит отрекся от самого себя, и вновь явился соратник Жанны д’Арк, вдохновенный мистик, чья душа устремлялась к Богу, шепча слова умиления и обливаясь слезами.

Потом Жиль вспомнил о своих друзьях и захотел, чтобы они тоже приобщились к благодати перед смертью. Он испросил позволения у Нантского епископа, чтобы их казнили не раньше и не позже, а в одно время с ним. Жиль молил об этом — ведь больше всех виноват он, он и должен убедить их в возможности спасения, поддержать, когда они взойдут на костер.