Успешное покорение мира - Фрэнсис Скотт Фицджеральд

— Королева Чикаго, золотая девушка золотого Запада. О, что б мне приехать сюда раньше!

— Раньше меня здесь не было. Я была в дачном поселке под названием Островная Ферма.

— Ага! — воскликнул он. — Так-так! Это многое объясняет: это объясняет, например, внезапное паломничество Сонни Дорранса.

— Кто это такой?

— Пресловутый Сонни Дорранс, позор Гарварда, мечта горничных. Только не говорите мне, что не обменялись парой томных взглядов с Сонни Доррансом.

— Какое там, — слабо возразила она, — он ведь, кажется… женат?

Шафер покатился со смеху:

— Женат… как же, как же — на мулатке! Не верю, что вы купились на эту белиберду. Он всякий раз вытаскивает ее на свет, когда отходит от очередного бурного романа, — так сказать, ограждает себя от новых посягательств, покуда не наберется сил. Поймите, такая роковая внешность — это проклятие всей его жизни.

Через несколько минут Джозефина была посвящена во все подробности. Сонни Дорранс, в частности, был сказочно богат… с пятнадцати лет его преследовали женщины: и замужние дамы, и вчерашние школьницы, и хористки. Он стал притчей во языцех. Всеми правдами и неправдами его пытались связать супружескими — или любыми другими — узами. Одна девушка пыталась себя убить; другая пыталась убить его. Не далее как весной из-за него пришлось аннулировать брак некой супружеской пары, и это стоило ему членства в гарвардском клубе «Порселлиан»[60], а его отцу — пятидесяти тысяч долларов.

— И теперь, — напряженно уточнила Джозефина, — по вашим словам, он не любит женщин?

— Кто, Сонни? Да он самый большой ловелас во всей Америке. Но последняя история его подкосила, и он сейчас вешает поклонницам лапшу на уши. Впрочем, не пройдет и месяца, как его снова охомутают.

Во время его рассказа клубный ресторан потускнел, как в кино, и Джозефина перенеслась в Островную Ферму, села у окошка и стала высматривать в соснах одного молодого человека. «Я его отпугнула, — поняла она, и ее сердце застрочило пулеметной очередью. — Он подумал, что я такая же, как все остальные».

Через полчаса она оторвала мать от последних — и наиболее суматошных — приготовлений.

— Мама, я хочу вернуться в Островную Ферму и провести там остаток каникул, — на едином дыхании выпалила она.

Миссис Перри оцепенела, и Джозефине пришлось повторить.

— Помилуй, до школы остается меньше месяца.

— Не важно.

— Это уму непостижимо! Во-первых, тебя туда не приглашают, во-вторых, перед началом учебного года, с моей точки зрения, полезно слегка развеяться, а в-третьих, ты мне нужна здесь.

— Мама, — простонала Джозефина, — как ты не понимаешь? Я хочу туда! Ты меня насильно держала там все лето, но стоило мне самой туда захотеть, как ты привязываешь меня к этому скверному месту. Позволь тебе заметить, что здесь совершенно неподходящая обстановка для шестнадцатилетней девушки, ты просто многого не знаешь.

— Нечего дергать меня по таким пустякам!

Джозефина в отчаянии всплеснула руками; слезы хлынули в три ручья.

— Я здесь пропаду! — зарыдала она. — С утра до вечера у всех на уме одно: танцульки и мальчики. С утра до вечера все разъезжают с мальчиками на автомобилях и целуются.

— Но я же знаю, что у моей дочурки нет таких привычек.

От неожиданности Джозефина немного замялась.

— Нет, так будут, — заявила она. — У меня слабый характер. Ты сама говорила. Я вечно иду на поводу у других, а эти мальчишки — совершенно аморальные типы, вот и все. Ты глазом моргнуть не успеешь, как меня совратят, и тогда ты горько пожалеешь, что не отпустила свою дочь в Островную Ферму. Ты горько пожалеешь…

Она целенаправленно доводила себя до истерики. Мама в смятении обхватила ее за плечи и заставила сесть в кресло.

— В жизни не слышала такого вздора. Будь ты помоложе, я бы тебя отшлепала. Прекрати капризничать, или будешь наказана!

Вдруг слезы у Джозефины высохли, и она гордо вышла из комнаты. Наказана! Да ее все лето наказывали, а теперь не хотят — нипочем не хотят отправлять ее в ссылку. Как же она устала от этих споров! Вот если бы задумать и воплотить что-нибудь по-настоящему хитроумное, чтобы ее навечно отправили…

Через четверть часа мистер Малькольм Либби, будущий новобрачный, столкнулся с ней в глухом уголке сада. Он без устали вышагивал по дорожке, настраиваясь на репетицию, которую назначили на четыре, и на саму церемонию, что ожидала его двумя часами позже.

— А, привет! — окликнул он Джозефину. — Постой, что случилось? Никак ты плачешь?

Малькольм опустился на скамью, преисполнившись жалости к младшей сестренке своей невесты.

— Я не плачу, — всхлипнула она. — Я просто схожу с ума.

— Из-за того, что Констанс уезжает? Ты не веришь, что я буду о ней заботиться?

Он склонился вперед и погладил ее по руке. Заметь он мимолетное выражение ее лица, ему бы стало не по себе, поскольку оно любопытным образом роднило ее с одной из главных героинь «Фауста».

Когда она заговорила, голос ее звучал спокойно, почти хладнокровно и в то же время с нежной грустью:

— Нет, не из-за этого. Причина в другом.

— Поделись со мной. Возможно, я тебе помогу.

— Я плакала… — она выдержала деликатную паузу, — я плакала из-за того, что Констанс выпало такое счастье.

Через полчаса, когда начало репетиции задерживалось уже на двадцать минут, обезумевшая невеста металась по саду и неожиданно наткнулась на эту парочку: Малькольм Либби обнимал за плечи Джозефину, страдавшую, судя по всему, от безутешной печали, а на его лице застыло выражение отчаянной тревоги, какое прежде было ему несвойственно. Испустив сдавленный крик, Констанс упала без чувств на садовую дорожку.

Переполох не утихал битый час. Вызвали врача: двери заперли; мистер Малькольм Либби, в полуобморочном состоянии, весь в испарине, снова и снова повторял миссис Перри, что он все объяснит Констанс, как только ему позволят ее увидеть. Джозефина, поджав губы, сидела в какой-то комнате и выслушивала суровые упреки родни. Шумно прибывали гости; в последнюю минуту конфликт кое-как загладили, Констанс и Малькольм сомкнули объятия, а Джозефина, так и не прощенная, стала натягивать платье.

Потом в торжественной тишине, под звуки музыки главная подружка невесты, скромно потупившись, следовала за сестрой в гостиную меж двух шеренг собравшихся. Венчание получилось трогательным, с ноткой грусти; сестры — светленькая и темноволосая, одна лучше другой — составляли дивный контраст. Джозефина повзрослела и сделалась ослепительной красавицей, на радость доморощенным пророкам; она стояла — рядом с сестрой — на пороге лучезарного будущего.