Бесы - Федор Достоевский

– Не знаю, – ответил Кириллов, – я на луне не был, –прибавил он без всякой иронии, единственно для обозначения факта.

– Чей это давеча ребенок?

– Старухина свекровь приехала; нет, сноха… всё равно. Тридня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, астаруха приносит; я мячом. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать иловить: укрепляет спину. Девочка.

– Вы любите детей?

– Люблю, – отозвался Кириллов довольно, впрочем, равнодушно.

– Стало быть, и жизнь любите?

– Да, люблю и жизнь, а что?

– Если решились застрелиться.

– Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизньесть, а смерти нет совсем.

– Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?

– Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты,вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.

– Вы надеетесь дойти до такой минуты?

– Да.

– Это вряд ли в наше время возможно, – тоже без всякой иронииотозвался Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво. – В Апокалипсисеангел клянется, что времени больше не будет.

– Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весьчеловек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо.Очень верная мысль.

– Куда ж его спрячут?

– Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет вуме.

– Старые философские места, одни и те же с начала веков, – скаким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.

– Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никакихдругих никогда! – подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этойидее заключалась чуть не победа.

– Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?

– Да, очень счастлив, – ответил тот, как бы давая самыйобыкновенный ответ.

– Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?

– Гм… я теперь не браню. Я еще не знал тогда, что былсчастлив. Видали вы лист, с дерева лист?

– Видал.

– Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил.Ветром носило. Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно ипредставлял лист – зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глазаи не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.

– Это что же, аллегория?

– Н-нет… зачем? Я не аллегорию, я просто лист, один лист.Лист хорош. Всё хорошо.

– Всё?

– Всё. Человек несчастлив потому, что не знает, что онсчастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станетсчастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется – всё хорошо. Явдруг открыл.

– А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку –это хорошо?

– Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; икто не размозжит, и то хорошо. Всё хорошо, всё. Всем тем хорошо, кто знает, чтовсё хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока онине знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше нетникакой!

– Когда же вы узнали, что вы так счастливы?

– На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что ужебыла среда, ночью.

– По какому же поводу?

– Не помню, так; ходил по комнате… всё равно. Я часыостановил, было тридцать семь минут третьего.

– В эмблему того, что время должно остановиться?

Кириллов промолчал.

– Они нехороши, – начал он вдруг опять, – потому что незнают, что они хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо имузнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.

– Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?

– Я хорош.

– С этим я, впрочем, согласен, – нахмуренно пробормоталСтаврогин.

– Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.

– Кто учил, того распяли.

– Он придет, и имя ему человекобог.

– Богочеловек?

– Человекобог, в этом разница.

– Уж не вы ли и лампадку зажигаете?

– Да, это я зажег.

– Уверовали?

– Старуха любит, чтобы лампадку… а ей сегодня некогда, –пробормотал Кириллов.

– А сами еще не молитесь?

– Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю иблагодарен ему за то, что ползет.

Глаза его опять загорелись. Он всё смотрел прямо наСтаврогина, взглядом твердым и неуклонным. Ставрогин нахмуренно и брезгливоследил за ним, но насмешки в его взгляде не было.

– Бьюсь об заклад, что когда я опять приду, то вы уж и вбога уверуете, – проговорил он, вставая и захватывая шляпу.

– Почему? – привстал и Кириллов.

– Если бы вы узнали, что вы в бога веруете, то вы бы иверовали; но так как вы еще не знаете, что вы в бога веруете, то вы и неверуете, – усмехнулся Николай Всеволодович.

– Это не то, – обдумал Кириллов, – перевернули мысль.Светская шутка. Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин.

– Прощайте, Кириллов.

– Приходите ночью; когда?

– Да уж вы не забыли ли про завтрашнее?

– Ах, забыл, будьте покойны, не просплю; в девять часов. Яумею просыпаться, когда хочу. Я ложусь и говорю: в семь часов, и проснусь всемь часов; в десять часов – и проснусь в десять часов.

– Замечательные у вас свойства, – поглядел на его бледноелицо Николай Всеволодович.

– Я пойду отопру ворота.

– Не беспокойтесь, мне отопрет Шатов.

– А, Шатов. Хорошо, прощайте.

VI

Крыльцо пустого дома, в котором квартировал Шатов, былонезаперто; но, взобравшись в сени, Ставрогин очутился в совершенном мраке истал искать рукой лестницу в мезонин. Вдруг сверху отворилась дверь и показалсясвет; Шатов сам не вышел, а только свою дверь отворил. Когда НиколайВсеволодович стал на пороге его комнаты, то разглядел его в углу у стола,стоящего в ожидании.

– Вы примете меня по делу? – спросил он с порога.

– Войдите и садитесь, – отвечал Шатов, – заприте дверь,постойте, я сам.