Говардс-Энд - Эдвард Форстер

— Но Чарльз сказал, что я не должна на нее обижаться, потому что она была знакома с его бабушкой.

— Ты, как всегда, все перепутала, моя любезная Доротея.

— То есть прабабушкой — той, которая завещала дом миссис Уилкокс. Разве обе они и мисс Эйвери не были дружны, когда Говардс-Энд тоже был фермой?

Свекор Долли выпустил струйку дыма. Странно он относился к своей покойной жене. Намекал на нее в беседе, не мешал другим о ней говорить, но никогда не произносил ее имя вслух. Не интересовался он и ее туманным буколическим прошлым. А Долли интересовалась. По следующей причине.

— А не было ли у миссис Уилкокс брата — или дяди? Во всяком случае, Чарльз огорошил ее этим вопросом, и мисс Эйвери сказала: «Нет». Представляете: если бы она сказала «да», то вдруг оказалось бы, что это тетушка Чарли. (О, послушайте, как здорово! «Тетушка Чарли»![38]Надо будет подразнить его сегодня вечером.) Этот человек куда-то уехал и был убит. Да, теперь я точно вспомнила, что все было именно так. Том Говард — последний из Говардов.

— По-видимому, да, — небрежно бросил мистер Уилкокс.

— Послушайте, для Говардов Говардс-Энд — это совсем не хеппи-энд! — воскликнула Долли. — По-моему, я сегодня в ударе, а?

— Хотелось бы, чтобы ты выяснила, наступил ли хеппи-энд у Крейна.

— О, мистер Уилкокс, как вы можете?

— Потому что, если он напился чаю, нам пора ехать… Долли — славная малышка, — продолжал он. — Но иногда может хватить через край. Я и за большие деньги не согласился бы жить с ней рядом.

Маргарет улыбнулась. Хотя Уилкоксы всячески демонстрировали окружающим свою твердость, ни один из них не смог бы жить рядом с другим Уилкоксом или рядом с его владениями. Им был присущ колониальный дух, и они всегда искали такое место, где белый человек мог бы нести свое бремя незаметно для других. Конечно, пока в Хилтоне проживала более молодая семейная пара Уилкокс, Говардс-Энд нельзя было рассматривать как возможное жилище для них с Генри. Теперь возражения мужа по поводу переезда туда стали для Маргарет ясны как божий день.

Крейн напился чаю и был послан в гараж, где с их автомобиля стекала грязная вода, пачкая автомобиль Чарльза. Ливень теперь уже наверняка промочил насквозь Шесть холмов, принеся с собою новости о нашей беспокойной цивилизации.

— Любопытные курганы, — сказал Генри. — Но пора садиться в машину. Остальное в другой раз.

Он должен был быть в Лондоне к семи, а лучше к шести тридцати. Маргарет снова потеряла ощущение пространства, снова деревья, дома, люди, животные и холмы слились, сгрудившись, в грязную массу. И вот она уже на Уикем-плейс.

Вечером ей было хорошо. Ощущение текучести, которое преследовало ее целый год, на время исчезло. Она позабыла про сборы и автомобили, про спешащих куда-то людей, которые так много знают и так мало связаны друг с другом. Она вновь обрела ощущение пространства, без которого невозможно понять земную красоту, и, начав с Говардс-Энда, попыталась осознать, что такое Англия. Ей это не удалось — нужные представления не появляются, когда мы сами стараемся их вызвать, однако постоянные попытки могут способствовать их возникновению. Но в ней проснулась неожиданная любовь к этому острову, связанная, с одной стороны, с плотскими радостями, а с другой — с непостижимым. Хелен и отец знали такую любовь, бедняга Леонард Баст тщился ее обрести, но от Маргарет она была до этого дня скрыта. Без всякого сомнения, любовь пришла к ней благодаря дому и старой мисс Эйвери. Благодаря им. Понимание, что это случилось «через» них, не покидало Маргарет. Ее сознание, трепеща, приходило к выводу, который лишь глупцы облекали в слова. Затем, вернувшись назад, в теплоту дома, ее мысли остановились на красном кирпиче, цветущих сливах и всех осязаемых радостях весны.

Еще днем, успокоив разволновавшуюся Маргарет, Генри провел ее по своим владениям и объяснил назначение и размеры различных комнат, вкратце изложив историю маленькой усадьбы.

— К моему величайшему сожалению, — повествовал он, — сюда не были вложены деньги лет пятьдесят назад. Тогда земли здесь было больше в четыре или пять раз — по меньшей мере акров тридцать. Из нее можно было бы что-то сделать — разбить небольшой парк или, на худой конец, проложить аллеи, обсадив их кустарником, и перенести дом подальше от дороги. Какой прок заниматься этим теперь? Ничего не осталось, кроме луга, да и тот был заложен-перезаложен, когда мне пришлось разбираться с имением. Да и дом, кстати, тоже. О, все оказалось не так просто.

Слушая его, Маргарет видела двух женщин — одну постарше, другую помоложе, — которые смотрели, как тает их наследство. Она видела, как они приветствовали в Генри спасителя.

— Все дело в плохом управлении. Да и вообще дни маленьких ферм сочтены. Они не окупаются — если только не заниматься интенсивной обработкой земли. Небольшие участки, стремление назад к земле — ох эта мне филантропическая демагогия! Считай, что это правило: ничто не приносит дохода, если масштаб невелик. Большая часть земли, которую ты видишь (они стояли у окна второго этажа, единственного, что выходило на запад), принадлежит людям из «Парка» — они сделали неплохие деньги на добыче меди, молодцы! Ферма Эйвери, так называемая «общинная земля Сиша», вон там, где, видишь, стоит сломанный дуб, — их всех прибрали к рукам, и это имение тоже было на грани.

Но Генри спас его, без утонченных чувств, без особых озарений, но спас, и за это она его любила.

— Когда у меня появилось больше возможностей, я сделал все, что мог: продал двух с половиной коров и шелудивого пони, отжившие свой век инструменты, снес ненужные дворовые постройки, осушил участок, проредил не знаю сколько кустов калины, вырубил старые деревья. В самом доме кухню превратил в холл, а маслодельню — в кухню. Гараж и остальное построили позже. Но все равно заметно, что это бывшая ферма. Однако она едва ли привлечет кого-нибудь из твоих эстетствующих друзей.

Да, не привлечет. И если Генри не вполне понимал дух этого места, то эстетствующие друзья поняли бы еще меньше: оно было английское, и шершавый вяз, который Маргарет видела из окна, был английским деревом. Не было сказано никаких слов, которые подготовили бы ее к пониманию особой значимости этого вяза. Он не был похож ни на воина, ни на возлюбленного, ни на бога — в этих ролях англичанам никогда не удавалось преуспеть. Он был товарищем, который склонился над домом с накопившейся в корнях силой и умением рисковать, но также и с нежностью в тянущихся все выше пальцах, и его мощный ствол, который не обхватили бы и десять человек, в конце концов стал призрачным, и ей показалось, что бледные цветущие сережки сами по себе парят в воздухе. Вяз был товарищем. Дом и дерево вышли за грань уподобления человеческому полу. Маргарет думала о них сейчас, и ей еще предстояло думать о них в Лондоне многими ветреными ночами и днями, но сравнение с мужчиной или женщиной неизменно преуменьшало значимость возникающей картины. И все же дом и дерево оставались в пределах человеческого восприятия. Они говорили ей не о вечном, а о надежде, которую обретаешь на этом свете. Стоя в доме и глядя на дерево, Маргарет постигала истинные человеческие взаимоотношения.